– Это
– Ты так в этом уверен?
– Черт возьми, да. – Глаза Хайрема сверкнули отраженным алым светом. – Разве Бобби не назвал «Мир Откровения» обманом, выдуманным преступником?
«На самом-то деле, – мысленно уточнил Давид, – Бобби в этом, конечно, помог, но вообще-то это был триумф Кейт Манцони».
– Хайрем, Христос – это не Биллибоб Микс.
– Ты так думаешь? И ты уверен, что способен это выяснить? И твоя Церковь это переживет?
«Может быть, и нет, – подумал Давид. – Но мы должны всей душой на это надеяться».
Хайрем правильно поступил, что вытащил его из кабинета, этой научной обезьяньей клетки, и дал увидеть все это, – так решил Давид. Он был неправ, что прятался, что погрузился в работу над червокамерой, особо не размышляя над возможными сферами ее применения. И он принял решение впредь заниматься не только теорией, но и прикладными моментами.
Хайрем взглянул на купол солнца.
– Похоже, холодает. Тут иногда снег идет. Пойдем. С этими словами он принялся расстегивать невидимые пуговицы на шлеме.
Давид вгляделся в светящуюся точку далекого солнца и представил себе, как его душа возвращается домой, как она летит с этого дальнего побережья к первородному теплу.
Комната для допросов в недрах престарелого здания суда показалась Бобби на редкость угнетающей. Тусклые стены выглядели так, будто их не перекрашивали со времен потопа, да и краска-то была казенная, светло-зеленая.
И вот в этой комнатке Кейт предстояло мириться с тем, что ее личную жизнь будут бичевать, отрывая по кусочку.
Кейт и ее адвокат – неулыбчивая толстуха – сидели на прочных пластиковых стульях за обшарпанным деревянным столом, а на столе стояло несколько разных записывающих устройств. Бобби усадили на жесткую скамью у дальней стены. По просьбе Кейт он должен был стать единственным свидетелем этого странного зрелища.
Клайв Мэннинг, психолог, назначенный судом по делу Кейт, стоял у противоположной стены и перелистывал на софт-скрине изображения – тускло-серые и сильно искаженные за счет панорамной съемки. Наконец Мэннинг нашел то, что искал. Кадр, на котором Кейт была заснята с мужчиной. Они стояли посреди тесной, неприбранной гостиной, и, судя по всему, между ними происходила жаркая ссора. Похоже, они друг на друга кричали.
Мэннинг – высокий, худой, лысый, лет под пятьдесят – снял очки в тонкой металлической оправе и постучал ими по зубам. Эта его манера сама по себе раздражала Бобби, не говоря уже о том, что очки были не более чем антикварной безделушкой.
– Что такое человеческая память? – вопросил Мэннинг. Говоря, он смотрел в пространство, словно бы читал лекцию невидимой аудитории – что, собственно говоря, было, наверное, не так уж далеко от истины. – Безусловно, это не пассивный записывающий механизм вроде цифрового диска или магнитной ленты. Память больше напоминает машину-рассказчика. Сенсорная информация разбивается на осколки восприятия, а те разбиваются на еще более мелкие структуры и затем хранятся как фрагменты памяти. А ночью, когда тело отдыхает, эти фрагменты изымаются из хранения, заново подвергаются сборке и проигрываются. И каждое проигрывание загоняет их все глубже в нейронную структуру головного мозга. И всякий раз, когда воспоминание репетируется или проигрывается, оно усовершенствуется. Мы можем немножко добавить, немножко потерять, поиграть с логикой, добавить свежие фрагменты вместо потускневших, может быть – даже соединить между собой разрозненные события. В экстремальных случаях мы называем это явление приукрашиванием действительности. Мозг сотворяет и пересотворяет прошлое и в конце концов производит такую версию событий, которая может очень мало напоминать случившееся на самом деле. В первом приближении, пожалуй, можно сказать так: «Все, что я помню, – ложь».
