– Что Вы, есть! – сказал Антон. И объяснил: – Это я покамест одет по-дорожному… По вагонам-то валяться… Вот сейчас помоюсь в озере, почистюсь, – и переоденусь в чистое…
– Что ж, давай! Значит, точно не хочешь поехать со мной? А то – садись!..
– Нет-нет, спасибо Вам; я теперь уж дойду до Климовичей – пустяк мне пройти осталось. Я спешу увидеть всех сослуживцев…
– Ну, добро! Давай!
Щелкнула дверца, и «Эмка» покатила дальше.
Когда Антон, предъявив сержанту на новом контрольном посту при шлагбауме отпускное удостоверение, уже шел по городским деревянным тротуарам (какие некогда были и во Ржеве), над Климовичами поплыл торжественно золотой звон церковных колоколов. Было воскресенье.
Анна Андреевна, веселая, в нарядном белом платье, присела к столу, к двум запоздавшим на ужин шоферам, разговаривала с ними и, увидав вступившего на террасу Антона, обрадованно всплеснула руками.
XVI
Пчелкин в последний раз говорил почти о том же самом, о чем думал Кашин:
– Ужасно не постичь простое, постижимое, тем мучаться самому и мучить других людей, зависимых от тебя, усугубляя невидимую пропасть, проповедуя одно и то же. Ложное учение. Зато вроде бы приемлемое. Все выпуклое, прозрачное, но посмотреть-то не на что: откровенный выпендреж! Люди создают мифы, а затем и живут по ним; подражают кому-то, изощряются. Уж так извернулись в позах, положениях, – что ж остается на следующее время, – есть ли запас? Все испробовано, замешано, ненатурально, пошло.
Что же касается упрямства – это сидит в нас, волжанах, ибо больно река велика, ее не исчерпать. Вон и брат мой, Николай, не мог от того избавиться…
А мир людской нетерпелив. Человек сдвинулся в понятии того, что должно быть все немедленно признано и вознесено на подобающую высоту. И каждый поэт, и художник, как и певец, хочет этого, чтобы назавтра проснуться знаменитым. Однако мастерство и возмужание состоят из множества мучительных проб, и если этого не будет, за редким исключением, не будет и личности; а это в искусстве, уверяю, главное. Потому-то и являются произведения-однодневки, в которых попросту полета нет. Обескровлено их содержание, понятие жертвенности, согласно библейских сюжетов, не доходит; мы готовы к подвигу стихийному, мгновенному, когда на нас что найдет – в силу возникающих обстоятельств. Изменилась человеческая суть, или, вернее, понятие человечности.
Но мы не можем заведомо принижать культуру и искусство нашего прошлого перед настоящим состоянием ее; не можем заискивать перед собой, самовосхваляться, твердить, что это современно…
Нередко при просмотре фильмов на военную тему, с всенепременным показом Сталина, Пчелкин ворчал:
– Ну вот, он один все видит и отдает умные приказы, а все советники и генералы – одно фуфло, только слушать его должны в согласии. Меня мои бывшие однокурсники зовут в Москву, чтоб подзаработать денежку. Только мне там делать нечего. В три дня поднадоем всем приятелям, не сдержусь; выскажу свежеиспеченным лауреатам то, что об их хваленых шедеврах думаю, чего они на самом деле стоят. Я семь лет отмотал в разведроте: сначала на западном фронте, а затем и на восточном; во всяких переделках-передрягах побывал, а они, поденщики, за эту семилетку по одной бороде Чернышевского написали, больше ничего.
Попригрелись в своих светелках-хоромах, стригут купоны. Было, безусловно, время – послеинститутское, когда и я с друзьями мотался там-сям, искал чего-то, пробовал даже чернописание – с преобладанием на картинах черной краски. Побывал в Ташкенте. И раз там, на усадьбе знакомого, помню, по пьянке выгнал из собачьей просторной будки внушительных размеров дога и в ней переночевал, и дог меня не тронул. Поразительно! Потом мы вместе с другом оформляли на ВДНХ к открытию узбекский павильон – и весьма удачно: были отмечены премиями. Да, так мы подрабатывали, и зависти у нас к успехам друг друга не было.
А тем временем звучал-настраивался в голове Антона мотив:
Черный ворон,
Черный ворон,
Что ты вьешься
Надо мной?
Черный ворон,
Ты добычи не добьешься,
Черный ворон,
Я не твой.
Любил это напевать отец, Василий.
Чувствительно побаливала у Антона правая рука. И было отчего. Вчера он, позабывшись, с размаху шагнул на длинный конец незакрепленной еще на бетине половицы, отчего она под тяжестью подалась вниз, а другой ее конец взлетел вверх, подбросив собой уже стоявший окованный военный немецкий ящик с петлями и крепкими запорами. И тот, синекрашенный, опускался прямо на провалившегося в подпол полулежащего Антона, он видел и выставил навстречу на защиту руку. Успел! И сундук, ткнувшись в нее, соскользнул по ней в сторону, не угораздил в тело.
Вот, поди, и не верь в заколдованность вещей. Эта немецкая гробовина, прочно сделанная под военное снаряжение, напомнила так, для чего она предназначалась по сути своей – для уничтожения других людей и еще служила тому, чтобы люди не забывали о том.
Непростительно!
Ты добычи не добьешься,
Черный ворон,
Я не твой.
XVII
Нужно сердце утишить.
