– Лукьян-тракторист приходил и сказал, что все в порядке. Тот в темноте совсем не ориентируется, не мог найти и дома своего. Сунулся в чью-то дверь – и даже не узнал Лукьяна, бригадного тракториста. Спросил, заикаясь:
– Ты скажи, пожалуйста, какое это село?
Со сна Лукьян даже подумал, что их бригадир того – сошел с ума, но потом догадался, что тот просто перепил, убеждал того:
– Яков Федырыч, ты ж в своем селе?
– А где ж мой дом, Лукьян? Помоги мне его найти… Очень я устал…
И что сказать? Насколько же народ не берег, не жалел себя и свое здоровье. Неслыханное расточительство души.
XVIII
– Все, все имело, имеет свои последствия, – сказала, как процитировала, Настя верно. – Во всех делах, началах.
– Куражи и мелкие выходки сельчан – не более чем частности, забава, корь – наследственность в сообществе людском, – как бы примирительно уточнил Ефим. – Есть картинка – лубок.
– Тебя-то что беспокоит?
– Что многое у людей лежит за гранью необходимости, нужности. В творчестве прививается искусственно агрессивность, переигрыш, передел, стиль околоискусственных поделок лжемастеров, не умеющих и не желающих творить по-настоящему, эталонно. И эта несусветная несуразность выдается за шедевры. С каждым разом все навязчивей, нахальней.
– И пускай! Какой ущерб тебе? У тебя-то не тяп-ляп выходит…
– Это иссушает мои мозги, воспитанные в том ключе, что нельзя так думать, поступать, жить, поддаваться стадному обману. Представь, мостить дороги с торчащими каменьями и колдобистые… Ноги можно сломать…
– Что ж, берись за картинку-лубок. Сопротивляйся наплыву легковесного.
– Сейчас уже пробую, задумал и начал зарисовки…
С таким разговором Ефим и Настя, накупавшиеся и несколько разморенные, неспешно возвращались с пляжа. Мимо лимана стоячего, в котором ползали самостоятельно и обмазывались до черноты лечебной грязью пляжники, перебегавшие затем косу к морю, чтобы отмыться в нем. Главное, что в Штильном Ефим уже не усердствовал так с рисованием иллюстраций, словно произошло расхолаживание к ним под влиянием общей атмосферы – та не отвечала его настрою в душе; зато Насте покамест нравилось новое местопребывание, схожесть и знакомство с новыми людьми, с которыми у нее находились общие интересы. И Ефим смирился. Только он, нарисовавшись в однообразной иллюстрированной манере, хотел теперь попробовать себя и в создании иной плакатной и портретной графики или – детской книжки. Но, говоря о том Насте, он, разумеется, пока не признавался ей о своем сожалении порой в том, что он, дальтоник, не чувствующий цвета, полез в рисование и хотел стать богом. Да, теперь он это понимал.
– Взгляни, какой сюжет для тебя! – воскликнула Настя. – Ну, цирк!
– Да, блеск! – согласился Ефим. – И придумывать не надо.
Их внимание привлекла презанятная сценка: за селом, среди седой полыни, пыхтели, употев, два всклокоченных мужика в рубахах – они силились загнать отупевшего черного быка в кузов грузовика с откинутым плашмя задним бортом на земляной бугор. Один из них, страшась, держал навытяжку перед мордой упиравшегося рогача буханку хлеба и так, неловко пятясь, заманивал его в кузов; а другой мужик, топчась на более безопасном расстоянии, тащил животное за длинную веревку, привязанную вокруг его шеи. Бугай был дурной, упрям: он губами тянулся к ароматной горбушке и чуть переступал ногами, но вперед ни за что не шел. И это безуспешно повторялось вновь и вновь: бык точно интуитивно отмерил для себя какую-то черту, за которую он не хотел уж переступать ни за какие угощения. В немалом напряжении укротители аж взмокли от пустой траты своих сил.
Да нашлось спасение.
– Что, ребятушки, не справитесь с ним? – Подоспел к месту происшествия их ничем не примечательный товарищ.
– Не-е, Николка, не сладим, – пожаловались те, бранясь. – Не входит же, треклятая дубина! Ни тпру, ни ну…
– Ну-ка, отойдите! – И Никола этот, не останавливаясь, безбоязненно подошел сзади к упиравшемуся на бугре бугаю и, прихлопывая ладонями по его крутым бокам и спокойно так подгоняя его, в минуту загнал его в кузов, – загнал один без всякой приманки и веревки, без всякой ругани. – Все! Закрывайте и привязывайте!
– Ну, ты даешь! – удивлялись сконфуженные мужики.
Настя восхитилась мужской ловкостью:
– Ого! Запросто смел!
XIX
И потом Настя присела подле Анфисы Юрьевны под навесом и выслушивала ее, готовившую зеленый салат, а Ефим зарисовывал их полуукрадкой. Они не обращали на него никакого внимания: он вечно сидел с блокнотом и карандашом. Анфиса, которая поработала и хлебопеком, и дояркой, и бригадиром доярок, и подменной дояркой, и которая знала многое в своем ремесле, рассказывала:
– В Молочном был одно время директор, который в четыре утра вставал и все объезжал на лошади верхом – все свои владения. И наезжал на молочную ферму и слушал, как доярки ругались на коров и даже лупили их. Пройдет он, поздоровается, и только. Ничего не скажет. А потом на собрании или сразу в правлении объявляет виновницам штраф или выговор за сквернословие, за ругань. Так одну ругачую доярку напрочь отучил от пристрастия ругаться.
