Мать и дочь Усачевы вернулись в две забронированные комнаты в Ленинграде летом 1939 года. Вскоре Лена вышла замуж и на следующий год она родила дочь Дашу. Стояли лютые морозы. В финскую войну. И было затемнение. Воевать ушли ее знакомые парни, которые были старше ее на 2 года. Было печально ей.
Лена засобиралась поступить в театральный институт: намеревалась продолжать учебу. Перед ней был манящий пример: соседка-сверстница Ирка занималась в Ленфильме – в студии киноактера. Да Лена некстати внезапно заболела, и у нее выявили плеврит. Тогда, когда уже началась эта сверхвойна. Из Ленфильмовской студии прислали ей сообщение: «Заберите Ваши вступительные документы!» «Иди на курсы машинистки», – посоветовала ей мать. Но случайно она наткнулась на вывешенное, видно, наспех на желтом звании главного штаба объявление военторга: «Требуются продавцы!» И она пошла сюда. И ее взяли на службу продавцом. На оклад 225 рублей.
Она и мать жили вдвоем – отец остался на Колыме. Они, став донорами, получали рабочие карточки, а кроме того, как все семьи военторговских работников, были прикреплены к столовой, в которой получали всякую еду, кашу, масло. Словом, каждый день имели что-то пожевать, поддерживали свои силы.
В апреле 1942 года они эвакуировались в Костромской край. В самую глушь.
Мамины предки были уроженцами этих дремучих заволжских мест. В селе Кузнечное (сколько было таких везде!) мать с Леной и сестрой Симой, выжившей, эвакуировавшейся тоже вместе, снимали комнату. Мать стала работать бухгалтером в колхозе; тетя Сима – сторожем, а Лена – курьером. Она в одиночку за 12 км в город Солигалыч ходила – решительно ничего уже не боялась. Никакого темного леса, соснового или смешанного бора: блокада все начисто отрафировала в ней. Даже местные бабы ей удивлялись, ее бесстрашию. Ведь медведи – бродят. Заблудиться можно.
Раз она и заблудилась так. Ведь подосиновики кругом на лужайках, призывно выглядывают. По тропочке она идет и слышит, кто-то за ней идет, тяжело дышит. Но медведь летом не нападает: он сыт.
Поселившись в здешнем глухом краю, куда их занесло, Усачевы при отсутствии даже электричества – жители еще использовали для освещения свет допотопных керосиновых ламп при остром дефиците даже самого керосина, прожили два года; они благополучно прожили, поджавшись, обносившись и донельзя обнищав и не имея, главное, в достатке продуктов питания, но перебиваясь как-то, получая иногда их в колхозе, как оплату, за наработанные в нем трудодни, или – более существенно за то, что мать шила кое-какие вещички, или сама Лена научилась вышивать (и это их рукоделие тут же в народе обменивалось, на зерно, яички, картошку и молоко – шел, что называется, прямой натуральный обмен, без помощи денежных средств, – на пользу всем нуждавшимся). И для Усачевых, конечно же, существенным подспорьем в пропитании служили лесные дары – ягоды и грибы, коих здесь, в глухих угодьях, плодилось в великом изобилии. Сколько хочешь бери, собирай, суши, вари, ешь, запасай впрок – все только от сноровки зависело. Так они в эвакуации достойно все пережили и перетерпели. Впрочем, как и все население России, на которое Запад наслал беду и которым политики Запада, грязные политики по сю пору, от случая к случаю попугивают свое население – способностью русских к выживанию, его верой и провидчеством.
Во время эвакуации Усачевы, мать и дочь, очень увлеклись театральной самодеятельностью, разыгрывая подобающие скетчи, сценки, с использованием рекомендательных брошюр, которые Лена брала в райкоме комсомола. Они в числе других любителей сцены даже выезжали на лесоразработки, на которых теперь в основном работали женщины и показывали свои спектакли, в которых и героев – мужчин играли колхозницы – вынужденно потому как в их театральном коллективе их попросту не было. А транспорт для подобных поездок выделялся руководством компании лесоразработки.
Усачевы не переписывались с отцом: это зависело от нерегулярности рейсов судов в навигации. Так сложилось, и они смирились с этим.
Одна мамина знакомая как-то агитировала их и очень звала их поехать вместе с нею дальше, в хорошее место в Сибири. Однако Лизавета не поддалась на уговоры – ответила:
– Нет-нет, не поедем. Тут мы уже знаем все. Хоть и такое бездорожье…
Вообще-то Усачевы не эвакуировались бы. Но в детском саду был карантин. Ребят не кормили. То, се. И был еще тот повод, что Лизавета перед эвакуацией наяву видела деда, умершего в 1941 году. В декабре. И вот он, здравствующий, входит в комнату и говорит ей:
– Лиза, уезжайте отсюда. А обратно ничего, вернетесь.
И что ж: они отважно-устремленно выбирались отсюда домой. Надо было это видеть.
