После ужина Антон опять вознамерился подсобить старухе, так как все равно ему некуда было пойти. В последние дни он был совсем один – не с кем поделиться чем-нибудь, поговорить. Он почти не чувствовал ничьей дружеской поддержки, потому испытывал все-таки тоску. Только вдруг его загадочно позвал к себе некрасивый солдат Вадим Казаков, тихо служивший в первом отделе. Он как раз начищал свои сапоги у дома, стоявшего наискоски через улицу, и делал это, как всегда, с редким самозабвением.
Антон немного подождал, пока он разогнется над скамейкой. И поскольку, не был дружен с ним, озадаченно спросил:
– Ну, зачем ты звал?
– Садись – посиди, – пригласил он. – Я сейчас… Только щетки кину на крыльцо. – И вернулся к нему, не то улыбаясь глуповато, не то ухмыляясь отчего-то. Опустился первым на скамейку. – Ну, садись.
– А зачем? – все еще сопротивлялся Антон.
– Так сейчас сюда придут девчонки польские. Вот чудак! – он как будто нуждался в нем, его присутствии.
– Это что же… на свидание? – Антон, пораженный, поглядел по-новому на него, на его гладкое лицо, пытаясь для себя определить его неопределенный возраст. Сколько ж лет ему? Двадцать пять или сорок?
Он его до крайности заинтриговал. Антон подсел к нему.
Но когда сюда явились две розовощекие паненки лет по тринадцать, в чистеньких белых кофточках и коротких плиссированных юбках, когда они, чересчур подвижные и шумливо развязные, срывали разлапистые листья каштана, и кидали их за ворот гимнастерки Вадиму и Антону, пищали и ахали, – Антон еще сильнее почувствовал себя опустошенно, участвуя в такой постыдной игре. Взрослый же Казаков принимал это нормально, даже старался резвиться тоже. Антон либо еще ничегошеньки не понимал в свиданиях, либо просто у него было не такое уж податливое настроение. Так оно и не улучшилось.
– Слушайте, пойдем-ка лучше туда, – предложил он, кивнув в сторону соснового бора.
Русая полечка согласилась. Вскочила со скамьи, запрыгала.
– Там летчики. Кино посмотрим.
– «Жди меня»? Добже. Глядели мы. И я.
И смеялась она, легкая, как бабочка, противная полечка:
– А ты, Антон, жди меня?
Ее подружка прыснула со смеху, зажала рот ладошкой.
– Жду, – сказал Антон, веселея. – Что еще ты скажешь мне?
И тут увидел на противоположной стороне улицы сутуловато-щуплого Назарова, спешащего с вещмешком за плечами, и кинулся ему навстречу:
– Вы?! Голубчик вы мой!.. А я было заждался вас совсем. Как вы долго!..
Кроткие глаза солдата засветились как-то молодо и радостно:
– Отчего ж заждался?
– Да, случилось так. Потом поговорим, да? Сейчас, как видите, я не один…
– Обязательно, сынок. Уж я-то подлечился малость.
– А поправились хотя бы?
– Вроде бы из кулька в рогожку, – тихо засмеялся он. – Но отлежался чуток. Полегчало. Здесь и повар наш пораненный лежит. Говорит: еще несколько деньков уйдет на поправку.
– Ой, как хорошо, голубчик мой… – говорил Антон, видя, как этот пожилой человек моментально почувствовал, видно, прилив сил оттого, что он мог кого-то любить, и держась за рукава его старенькой гимнастерки. – Ну, пойду.
Антон и Вадим вместе с юными паненками, трещавшими без умолку, шли по белостокской улице, и прохожие поляки поглядывали осудительно на них, когда их догнали Люба и Петр Коржев, направлявшиеся также к бору. Поздоровались друг с другом:
– Привет!
– Привет!
– Когда же к нам в отдел вернешься, Антон? – спросила Люба.
– Еще, должно быть, пару дней Насте помогу… – ответил он серьезно.
Она неожиданно остановилась и застыла, тревожно глядя вглубь палисадника. Проговорила:
– Не здесь ли поджидала Хоменко смерть?
И сколько еще жизней людских унесет война, желание и нежелание быть свободным?
Сердце у Антона сжалось.
VI
