Дома Янины Максимовны («бывшей тещи», – подумалось ему) не оказалось: Павел Игнатьевич, «бывший тесть», открыв ему дверь, сказал, что она уже уехала в больницу. И Антон поторопился поймать такси, поскольку в одиннадцать начинали выписывать рожениц с детьми. Он присоединился к сидевшей на скамейке в вестибюле Янине Максимовне. В ожидании выписки Любы. Солнце сквозь стекла уже по-весеннему пригревало. Счастливые папы принимали из рук медсестер новорожденных. Была радостная суета. А выписать больных из дородового отделения, находившегося на 4-м этаже, могли лишь по звонку из справочной; но та работала с часу дня – такой дискомфорт. И вот когда после долгих проволочек Люба, бледная, исхудавшая за месячное лечение здесь от токсикоза – отравления организма от плода, вышла к ожидавшим ее матери и пока еще мужу, качаясь от худобы и запахивая шубку, она увидала их и заплакала. И Антон не знал, как ее утешить и мог ли. Теперь – вряд ли. Лишь покачал на нее головой. Помог заправить шарфик под шубку. И сказал: «Ну, наконец вернулась из добровольного заточения?» Она улыбнулась на это.
Люба, выходя из роддома, оглянулась и помахала рукой в окна глядящим на нее роженицам. Те замахали в ответ ей, а одна из них полуоткрыла раму окна и крикнула:
– Счастливо! Ты уж рожать к нам приходи!
«Наверное, ведь рассказала ей о своем ненормальном положении, – предположил для себя Антон. – Не случайно так крикнула, выдавая прежде всего ее». Но ему было все равно, а главное – ее жалко.
– Да, такой добрый персонал, включая нянечек, что я не знаю, чем отблагодарить, – призналась Люба. – Конфет им свезти, что ли?
– Да, да, доченька, свези, – поспешно проговорила Янина Максимовна. – Пошли прямо через садик, на солнышко.
Она все оглядывалась на окна и заплакала опять. Потом сказала сквозь слезы:
– Ой, зима совсем кончилась.
– Ну, еще не совсем, – возразили в два голоса ее муж и мать.
И долго они шли дворами, где не было ни людей, ни машин, где было просторно и еще лежал снег.
Люба заговорила о том, что она в больнице вынесла и на что насмотрелась. Были всякие истории. Одни беременные приезжают и через три часа рожают, а другие перехаживают сроки, по трижды являются сюда – и бесполезны их старания. Только и наказывают врачи: «ходи, ходи!»А они никак не выродят дите, лежат по три недели. Они-то уж и нянечкам помогают все делать и полы мыть. А вон восемнадцатилетняя дева рожала. Что-то плохо ей, сидит – поясницу потирает, анекдот рассказывает. Врач силой положил ее на постель – уж ребенок показался. Только-только родила, садится:
– Ой, я же анекдот не дорассказала вам до конца!..
Врач с силой повалил ее на постель.
Так вся бригада врачей диву дивилась на нее.
А одна директорша похудела до тридцати восьми килограмм. Токсикоз. Вот до чего дошла. Но от рвот, врачи говорят, не умирают. Только роженицы учили меня, куда не попадать: в три адреса – на Школьную, при больнице Эрисмана и еще куда-то. Да, вспомнила: на Тверскую…
– Ты хорошую школу прошла здесь на будущее, – вырвалось у Антона.
– Когда лежала в послеродовом отделении, мне не было так спокойно, как в дородовом, хотя тоже насмотрелась на все. Там встают мамы в пять утра: надо подмыть ребенка, накормить – он уже кричит…
– А читать что-нибудь есть? – спросил Антон.
– Ну, здесь не до этого. Здесь все женщины хуже малых детей. В таком состоянии экстремальном. Сейчас хочется шашлыка, через час – подай колбасы, потом… потом только разговоры интеллектуальные: как Наташка родила, а Верка еще перехаживает… Уж врач, Петр Михайлович, – называла она всех по именам, – говорит ей: «Да ты, голубушка, кричи! Тебе легче будет». Врачи всем рожающим так советуют.
Она губы закусила – и только. И даже не кричала. Когда у ней спросили, почему не кричала, она ответила: «Я представила себе, как пытали фашисты наших людей в застенках – и легко роды перенесла». О, до чего бабы дошли!
– Когда меня перевели на четвертый этаж, нянечка об этом узнала и, хотя это не ее дело, поднялась ко мне, поинтересовалась, каково мне. Вот до чего заботливый тут медперсонал. Возится с нами – дай бог! Говорили: «У тебя будет такой дедушка, какого ни у кого нет. Так часто ездит сюда. У внука будет хороший дедушка». Его уже все нянечки узнавали.
– Да, ты, доченька, отблагодари его. Он это любит, – сказала Янина Максимовна. И по этим разговорам Антон чувствовал: у них договоренность, секретная от него.
IV
Он и не думал пока говорить с ней о чем-то том, что ей, по его мнению, нужно было решить; как выяснялось с каждым разом невольно, невзначай, она все уже решила, решила бесповоротно. И потому так плакала. И что он мог поделать? Он не играл в этой игре. Его уже выключили из нее.
Когда он приезжал сюда с передачами для нее, он воспринимал все обостренней. На всякое можно было насмотреться у справочного. И в первый и во второй раз ему сиделки сказали в окошко вежливо: «А к ней уже приезжали».
– Да? – переспрашивал он.
– Да, молодой человек.
– Ну и хорошо. Наверное, брат ее.
– Такой молодой?
– Ну, передайте все-таки. Тут немного.
