– Я написал писателю восторженное письмо. – Курис любил точно изъясняться. – Он ответил мне. Потом прислал свой напечатанный роман с авторской надписью. И я, будучи мимоездом в Киеве, познакомился с ним лично.
Кашин, слыша это, был несколько удручен своим недопониманием каких-то особенных вещей. Он без особого волнения прочитал этот роман в свое время. Не сходил с ума. Он нашел какое-то спокойное несоответствие в описании боев на Мамаевом кургане с тем, что он сам тогда подростком (очень впечатлительным, наверное) видел и испытывал на войне и что осталось в его памяти навечно вроссыпь, не на одном кургане, что век не утолить печаль.
Как же важно и себе самому соответствовать во всем.
«Но тут уже мои заморочки, – подумал он. – А люди живут для себя. По чувствам своим».
– У нас вечно в штыки принимается новое, что-то не такое, – сказал Осиновский. – Знаете, нам все-таки нужно сходить к этому большому графику Кашину. Николаю Васильевичу, – добавил он, поскольку фамилия его совпадала с фамилией, ехавшим вместе с ними Кашиным.
– И, конечно же, к председателю Комитета по печати, – добавил Курис. – Может, и поможет он ускорить напечатание его работ. Ведь ходил же к нему Капланский по аналогичному вопросу.
– Наверное, Каплянский? – поправила дама.
– Нет, Капланский, заведующий производством. Вошел в кабинет к нему, сказал: «Я пришел к Вам не как завпроизводством – хочу поговорить, как нормальный человек…» Может и нам поступить не так официально?
– Нет, я боюсь… – сказала дама. – Я об этом уже думала…
– Ну, ничего же плохого не будет, – сказал Осиновский. – Попробуем!
– Как сказать. Скажет председатель: «Что вы лезете на рожон?! У вас план трещит…»
– Для начала все же сходим к Николаю Васильевичу. Может, упросим его показать нам акварели? У него есть чудные акварели.
– Ну, пейзажи я смотрел и включил в его издание, – успокоил Осиновского Курис.
– У него же есть еще акварели чудные. Он их не показывет. А я их видел давным-давно, – не унимался Осиновский.
– Ну, не показывает, верно, потому, что перерабатывает и включает постепенно в свои книжные иллюстрации, – предположила Званная.
– Да, знаете, он немного пижонит, как все москвичи-артельщики, создания Божии. Он принимает у себя гостей в пижаме расписной. Черный, волосатый. Стены снес в своей мастерской.
И еще лились, лились слова. Об известных художниках, архитекторах, к кругу которых говорившие вроде бы приобщены: они их работы исследуют и издают, как хорошие издатели.
Мужчины вышли из купе, позволив Нелли Званной устроиться в постели. Курис пошел за стаканом воды для нее. А Кашин и Осиновский молчком стояли рядом в коридоре вагона долгие минуты. Кашин помнил публичное заявление Осиновского: «Я всю жизнь положу на то, чтобы выжить из издательства Кашина: он мешает мне работать…» И вот позавчерашний его демарш на редсовете: «У нас возглавляет производство человек, у которого нет полиграфического образования». (Хотя они оба один и тот же полиграфический институт закончили и Кашин уже немало времени читал в нем лекции по художественно-техническому оформлению книг). И другие несуразности нес Осиновский.
С Курисом Кашин еще находил какой-то общий язык в споре на темы, и далекие от искусства. Помнил: еще по приходу на службу в издательство предложил ему, как секретарю партбюро (хотя сам был беспартийный) как-то урезонить замдиректора Медведкина, который вскоре уходил на пенсию и в наглую ничего уже не делал, лишь по-барски рассиживал в кабинете и нередко еще, по-медвежьи вылезая оттуда, рычал и оскорблял подчиненных.
– Да отстаньте Вы от меня со своей принципиальностью! – рассерженно говорил ему, Кашину, Курис. – Кто сказал, что я должен воспитывать людей пенсионного возраста? Ведь это бесполезная трата времени. И плюньте Вы на все и пройдите мимо – будет лучше, уверяю Вас. Это только в книгах положительные лица да в кино, пожалуй; а в действительности все такие же Медведкины – их не перевоспитаешь, не заставишь… Ведь ни я, ни Вы все равно не можем уволить Медведкина.
– Нет, интересно Вы говорите…
– Сейчас еще скажите, что секретарь партбюро не должен так говорить…
– Я Вас не узнаю.
– Ну, восемь лет я правильно говорил, а вот как меня выбрали, так и стал говорить не так.
– Я не утверждаю этого: знаю пока мало.
– А на кой ляд мне лезть в эту грязь, вот дотяну до ноября – и пусть переизбирают.
– Однако невозможно же работать – такая обстановка.
– Ее создают.
– Кто?
– И Вы в том числе.
– Чем? Что я сказал: он – пережиток недомыслия?
– Ненужно как раз замечать все это, дать себе поддаться на провокацию; агрессивные и шумливые люди как раз провоцируют и очень рады, что их зацепят; это им на руку – они опытны.
– Но сейчас же не тридцать седьмой год, чтоб страшиться нам.
