Опустошенной Люба вернулась в старый дом к Антону, верному ей по долгу любви и ее достоинству, дающему ей защиту; он уважал ее чувства, их спонтанную вспышку, желал ей лучшей жизни, не смирился с хамством мальчика, решившего вдруг, что зацепил ее легко из-за ее беременности, отчего теперь ей, имеющей гордость, стоит только покориться такой судьбе. Для Антона стало очевидным ее растерянное примирение (или добровольное смирение) со случившимся. Поскольку она сама была виновницей тому. И ее уничижительность в поведении он воспринимал уже как личную трагедию. Потому-то он так уверенно и хотел возвращения к нему Любы. И даже готов был принять ее вместе с неродной дочерью — шел сознательно на это. Ее новый кавалер оказался настолько ненадежен, немужской закваски, самонадеян; он не мог быть надежной опорой, нужным советчиком, оберегателем.
Она же пока продолжала безвольно плыть по воле волн (в то время как перед Антоном вовсю артачилась, обвиняла его во всем, а родным жаловалась на нового ухажера и обращалась за практической помощью именно к Антону).
По возвращении обратно домой Люба получила от производственного института однокомнатную кооперативную квартиру в новом городском районе — на Гражданке, и Кашины вселились в нее еще до рождения их дочери Даши.
Еще раньше обозначенного времени — в половине одиннадцатого — белая дверь с надписью «выписка родильниц» открылась, из-за нее вышла миловидная медсестра и обыкновенно спросила у собравшихся здесь, в выписной родильного дома:
— Кто первый?
— Кашин, — назвался Антон, но, спохватившись, поправился: — Кашина Любовь. — Он приехал сюда еще до десяти часов с вещами для дочери и для жены — самым первым. Люба его так попросила быть в числе первых встречающих — потому как хотела успеть покормить ребенка в час дня уже дома и боялась, что не сможет управиться, — отчего и ребенок будет страдать.
— Кашина? — переспросила медсестра с некоторым удивлением, ища глазами фамилию в списке своем.
— Да.
— Одна? С ребенком?
— Конечно с ребенком, — удивился ее нелепому вопросу: «С ребенком?»
— А такой у меня и нет, — медсестра снова проглядела свой список.
— Ну, как же! Вот и у вас есть на контрольном…
— Где?
— Вот в этом списке, — показал он на столике. — Четвертая по порядку.
— Ах, да-да! Извините… — Она взглянула на контрольный список и стала вписывать фамилию Кашина в свой список. — Давайте сюда вещи.
И она быстро скрылась за белой дверью.
В какой-то момент подоспела некстати Янина Максимовна, теща, и некстати первым делом осведомилась, к его досаде, все ли отданные вещи он помнит, чтобы потом проверить, если что пропадет. И она еще сообщила, что на площади Григорий Птушкин и Павел Игнатьевич, тесть, машину ловят, чему Антон был не рад, даже возмущен:
— Я же велел не приезжать тестю! Не хочу видеть его!
Теща тупилась.
Вся выписная заполнилась ожидающими отцами и женщинами с вещами и цветами. Все безропотно ждали. Наконец-то уже в начале двенадцатого часа все оживились, в особенности женщины: за дверью вдруг послышался близкий детский плач.
Антон встал с дивана и нервно заходил взад-вперед в ожидании скорой встречи с самой неизвестностью в лице крохи-дочери. Узнает ли она его?
Подошел друг — Гриша Птушкин, шепнул, что поймали машину, только не такси.
— Главное, шофер согласился подождать? — спросил Антон. Гриша заверил:
— Дал согласие.
— Объяснил ему, куда ехать?
— Сказал: на Гражданку.
— Ну, ладно.
Слышно повернулся ключ в замочной скважине, заплаканная к удивлению Антона Люба вытолкнула за дверь освобожденные от вещей чемоданчик и сумку и снова закрыла ее.
— Отчего же она? — изумилась негодующе теща.
— Наверное, от радости, что выходит отсюда, — сказал Антон.
Потом сначала вышла медсестра со свертком. Антон шагнул ей навстречу, и она передала ему сверток.
— Держите? — спросила она.
— Держу, держу. Ой, какая кроха! — И сунул медсестре коробку конфет.
Шофер вел автомашину хорошо, только казалось Антону, что она очень пропахла бензином и что было бы лучше взять такси, — не то надышится кроха этим запахом, непредусмотренным им — плохим отцом.
Ввечеру к Кашиным, когда Антон укладывал Дашу в постель, пришла по поводу обмена жилплощади уже знакомая Тамара Николаевна, какая-то заводская начальница. Люба пригласила ее на кухню. Малышка уже спала и были нежелательны такого рода визиты — при грудном ребенке — может, вследствие того, что Даша и побаливала (насморк и температурила — может, вследствие того, что у нее зубки резались).
— Ну, что сказал Ваш мужик? — спросил Антон у визитерши. Та с почти круглым добрым лицом (глаза несколько на выкате) уже сидела за столом.
— Сказал, чтобы я поехала к вам и договаривалась об обмене, — сказала она, довольная.
— Значит, ему подходит наша комната?
— Выходит, что подходит, если так.
