К Кашиным однажды неожиданно приехали Любины родители — что говорится, на смотрины: они возжелали полюбоваться на внучку. Янина Максимовна стала разговаривать с ней в своей уже сложившейся артистично-педагогической манере с закатыванием глаз — перед ней, еще не говорящей, не владеющей речью. Даша, стоя перед тахтой, смотрела, смотрела на бабку — ее артистичность, жестикуляцию. И вдруг скопировала ее речь в ее же манере, заговорив (правда, без слов), вздыхая и воздев ручонки. В абсолютной точности. Бабка этим была поражена и онемела. И дед тоже.
— Вот папа ее придет домой, и она расскажет — покажет ему все обо мне, — обратила она в шутку такое общение с Дашей.
И ведь Даша после в свои год и четыре месяца дословно, но как мим, повторила еще дважды этот бессловно-художественный монолог, стоило ее попросить, чтобы она показала, как бабка разговаривает.
Она иногда выговаривает слова: „да, неть, раз-два, дай“ и др.
Даша любит таскать тяжести: банки с молоком, с горошком — по две сразу — и переставляет везде, ставит одну банку на другую. Это ее занимает.
Теперь, особенно утром, просыпаясь, или после гуляния, когда она особенно хочет есть или пить, она берет Любу за руку, за палец и ведет на кухню, приглашая к столу, как делает иногда сама Люба, ее мать.
— Ты мальчик, а почему весь в розовом? — недоумевают порой при виде ее некоторые любопытствующие горожане.
— Нет, мы в девочках числимся, — говорит с улыбкой на это Люба».
И двухлетняя Даша без помех общалась июньским вечером (она вместе с родителями приехала в Крым) со сверстником на Гурзуфском стадионе, что было занимательно. Еще на улице к Антону и Даше пристала собачка — рыжая, длинноволосая, которой Даша поначалу боялась: поджимаясь к отцу. Когда они, спустившись на поле, сели на корточки у самых футбольных ворот (без сетки) — здесь древесные опилки были натрушены, собачка тоже сюда поспела; Даша стала лопаточкой наполнять стружкой ведерко — и печь куличи; собачка тоже села вблизи нее, поглядывая внимательно.
Даша сказала: «Кака» — писать захотела. Антон отвел ее поближе к склону горы, в кусты. И собачка побежала за ними следом (хотя всюду было полно отдыхающих и бегающих детей с мячами), тоже присела и пописала рядом. Но потом вдруг вскочила и привязалась за проходившими дальше — наискосок — по полю женщинам с идущим дитем.
Уже после того как Даша набегалась вместе с отцом и мячом, к ним подошел мальчик лет четырех, гонявший голубой мяч, и деловито спросил:
— Будешь играть со мной?
Даша на это утвердительно кивнула головой. Она еще не разговаривала.
— Давай, бей ногой!
Она, опять кивнув согласно, легко ударила ногой по мячу и потом ударами погнала его по футбольному полю — в сторону, указанную мальчиком. Потом он перехватил мяч, поставил Дашу на какую-то обозначенную линию:
— Стой здесь! Я буду бить!
И он бил по мячу. Но чаще всего тот летел мимо Даши. И она стояла и бегала к мячу и от него. Так повторялось несколько раз.
Она с сожалением уходила со стадиона. Дипломатично попрощалась с мальчиком, выразительно дернув плечами, разведя руками и ткнув себе пальцем в рот (что означало: вынужденно, дескать, ухожу — надо поесть, хочу — что поделаешь). И при подходе к дому она кинулась к трем бабулькам, своим новым знакомым, сидевшим на скамейке, чтобы им рассказать, что с ней произошло. И с одной из них — самой древней (девяностолетней) она особенно дружила и шла к ней на колени доверчиво.
Даша заговорила четко, ясно в три года, но сразу целыми фразами.
— Ты знаешь, отчего мы, дети, живем с ними врозь, — отрывисто говорила Люба. Она и Антон ждали в очередной раз приезда постаревших родителей Степиных к ним в квартиру. И при этом по-отцовски серые ее глаза начинали отливать холодным блеском. — Все закономерно. Их эгоизм заел. Живут в свое удовольствие, которое, мол, заслужили. Вспомни: их даже в гости не докликаться ни за что, не то, что помочь в чем-нибудь. Так было у них с моим братом, когда еще папа с мамой помоложе были. Вот когда им лично нужно что-нибудь — тогда совсем особый спрос… с других… Я уверена: сейчас придут — и опять какие-нибудь выкрутасы выкинут… Они заставляют меня бесконечно нервничать, и звоня по телефону. Не могу… — Губы у ней задрожали.
— Ну, помилуй… Успокойся… — Вразумлял ее Антон.
— Вспомни, что было тогда, летом, в Лахте, где мы вместе с ними сняли дачку наверху. — От волнения у побледневшей Любы перехватывало дыхание и судорожно сжимались кулачки. — Я была тогда на третьем месяце беременности. И в разговоре с отцом просто спросила у него, отчего же он не дал взаймы нам денег на кооператив, только и всего. Тогда, под вечер, ты только что уехал домой, чтобы доделать какую-то работу…
— Да не вспоминай ты о том, не волнуйся. Зря…
Но Люба уже не могла остановиться:
