— Так зачем же тогда в кучу городить бог знает что?
В раздражении (и чтобы слез не видеть) Антон сидя отвернулся от нее. Затем встал, открыл немного форточку. Снова сел. И помолчал. Она также молчала, справляясь с волнением. Окно комнаты выходило на проспект, и стало слышней шумливое движение не улице транспорта.
Люба вздохнула уже обреченно, не переубежденная:
— Ох, хотя бы поскорей закончить все эти наследственные дела после смерти отца. Как это так? Знал, что доживал последние дни, а не оставил даже завещания! После смерти мамы трясся над нажитым; боялся, что обворуют… Я измучалась, издергалась с братцем. Меня угнетает вид протухшего и полусгнившего родительского барахла, над которым мать и отец почему-то от жадности тряслись всю жизнь, сколько помню. Не дай бог перепадет к кому-то…
— Не случайно же, — сказал Антон, — есть официальный медицинский термин-понятие: «синдром Плюшкина» — это свойственно старикам… Куда как понятно! распространенное явление.
— Но вспомни: они нам и на первых порах даже тарелки не дали, мы у соседки занимали. Хороша-то ложка к обеду… И вот теперь Толя из-за этого совсем, чувствую, отошел от меня, как брат, — все хапает, хапает. Как в прорву… Хотя к родителям был холоден… А еще партийный, с ученым званием, общественник. Видеть его не могу, — до того он мелочен, неприятен мне… Не хочу даже встречаться больше с ним: взвиваюсь… Надоело все!
— Да ты, если можешь, не бери ничего, прошу. Нам-то на что? Посуди, свои вещи, книги класть некуда — места не хватает… Хочет он взять — отдай ему все.
— Спасибо, — прочувствованно поблагодарила она. Помягчела. — Обещал позвонить мне ровно в три часа; уже четыре, а звонка еще нет; сегодня мы с ним уже не попадем в эту контору по наследованию, чтобы оформить все документы. Теперь жди, когда он разразится этим звонком…
— Ну, на среду договаривайся, если он позвонит, а то если мы в Эрмитаж собрались завтра: удобно — у Даши нет никаких кружков…
— Так мы насчет завтрашнего? — Уже более успокоилась Люба. — У нее же все-таки театр в одиннадцать.
— Давай и встретимся там, на Невском. Совместим… — Он по прежнему сидел, но повернувшись к ней.
— Ладно, — согласилась она тихо.
— Примерно в час? Я к этому времени сделаю дела в издательстве.
— Да, раньше вряд ли успеется.
— И тогда на месте посмотрим, как будем чувствовать… Я-то выдержу, но вы… смотрите сами… Если не устанете после театра…
Люба крикнула из комнаты:
— Даша, ты попила уже?
— Сейчас, — послышался ее голос из кухни.
— Иди-ка сюда!
Скоро та вошла в комнату, послушно и готовно стала у порога в ожидании. Люба опять строго спросила у нее:
— Вам сказали, в какой театр вы идете?
— В центре города, сказали, — был ее ответ. Она слегка было запнулась.
— Видимо, это — кукольный театр. Ну, утром уточним. Кто вас поведет?
— Вера Павловна.
— Молодая учительница? — опять хмурясь, отрывисто спрашивала Люба.
— Да, молодая, — спешила сразу ответить Даша.
— В какое время спектакль?
— Не знаю. Велели в девять часов придти к школе.
— Значит, кукольный театр.
— Я не знаю.
— Кто из ребят идет?
Даша стала по фамилиям перечислять учеников.
— Что, не все пойдут? Почему?
— Билетов не хватило. А кто… кого в пионеры будут принимать.
— Настя Иванова пойдет?
Настя была Дашиной подружкой.
— Нет.
— Отчего? Она же почти отличница, как и ты. Одна «четверка» в табеле.
— Нам учительница сказала: «Встаньте, кого я назову». И меня назвала.
— Стало быть, с пятерошницами идешь? Как же тебя назвала — «с тройкой»?!
— Не знаю. — Даша нагнула голову.
— А ты не подошла к Вере Федоровне и не спросила, дрянь такая?
— Люба, прекрати! — крикнул Антон. — Мы же только что говорили об этом. И что у тебя за недержание на язык?! — Её ругательный жаргон прямо-таки коробил его. И где только она понабралась его?
— Мама, мама, ты добрая; ты мне даже компотику дала. — Даша к ней подошла и прижалась.
— Подлиза несчастная! — чуть подобрела Люба. — А как называется спектакль?
— Нам тоже не сказали… Ничего: ни какой театр, ни какой спектакль.
— Ну, довольно! Иди, уроки делай. А то на тренировку к семи часам идти… Опоздаешь…
— Подожди чуть, мама… — ластилась к ней Даша.
— Кончай подлизунье свое! Противно мне с тобой! Ты непорядочно со мной поступаешь. Мне ничего не хочется для тебя делать. Ни-че-го! — раскатывался Любин голос.
— Ну, мама, мамочка…
— Мне, наверно, тоже надо ехать в театр, — сказала Люба Антону.
— Пустят ли тебя? — высказал он сомнение.
— Да будут, наверное, свободные билеты. Ведь кто-то наверняка не придет. — И к Даше снова: А Степанова идет?
— Да. — сказала Даша.
— Принеси сюда дневник!
И, как только дочь принесла дневник, мать, открыв его, опять взвилась — увидала, что, начиная с сегодняшнего дня — вторника, он еще не заполнен:
— Да ты, что, Даша?! Да когда ж ты перестанешь обманывать меня? А еще вчера смотрела мультики. Кто — папа разрешил? Я ведь запретила…
— Мамочка, я просто забыла… — говорила Даша.
— Врешь! Фу! Как это неприятно мне, что я, взрослый, умный человек, должна ходить вокруг тебя… и песочить…
— Я сейчас заполню его, мамочка. Давай…
