А недавно был суд. Я сбил человека. Пешеход сам — елки-палки! — лезет под колеса. Приезжие не все правила знают и то, что есть пешеходные переходы. Он выскочит на шоссе, первую машину проскочит, а ты не видишь, так как идешь по второму ряду. Увидишь — сбавишь скорость, вильнешь в сторону — не будешь же давить живого человека; а тебя давят другие машины, не успевшие тормознуть. Ты оправдываешься: «Вон пешеход»… А того уже и след простыл. Так вот как у меня произошел наезд, что до суда дошло: пьяный мужчина вышел на середину дороги, и ему здесь приспичило отлить. В одной руке он поллитра держал. В сеточке. Я увидел его в свете фар. Шел со скоростью под восемьдесят километров. Сразу сбавил скорость и стал объезжать его, а он вдруг рванулся и побежал в эту же сторону. Ну, и сбил я его, зацепил крылом. Колено ему разбил, еще что-то. Мужику сорок лет, и детей теперь не будет у него. Стукнул его сильно — его ботинок метров десять летел. Машину бросило влево, а навстречу транспорт — успел-таки увернуться от него. Метров двести вперед пронесло — от места столкновения. Так на руках толкал назад машину — к этому месту, чтобы инспекторы не засекли превышение скорости. На суде же сам потерпевший показал, что он, услышав шум мотора, побежал. Дело прекратили. Только шумели, что я без прав езжу; а права тут же, в Москве — давно обещали выслать по почте, но я их не получил пока. Из Красноярска почта быстрее доходит.
А если бы был я поддавши, — платил бы пострадавшему.
И то: наша дочка, Надя, ясновидящая, ночью видела эту отцовскую катастрофу, и пошла в церковь, свечку поставила. Может быть, и это помогло мне как-то… Я меньше пострадал…
В жаркий полдень на дощатом причале толпились отдыхающие, ожидая теплоход; они восхищались тем, как ловко местные мальчишки и девчонки ныряли с балок почти соседствующего аэрария в изумрудное море. Дети неутомимо ныряли, играя друг с другом, вскрикивая радостно и отфыркиваясь; их маленькие коричневые фигурки, красочно мелькая, летали, кувыркались в голубом июльском воздухе и в всплесках зеленоватой воды. В какой-то живой карусели. Словно летающие рыбки бескрылые.
Бесподобное зрелище!
А двое гибких подростков, что постарше, взобрались на самый верх здания, — отсюда до водной поверхности моря было более пяти метров, и отсюда-то ныряльщики классно бултыхнулись вниз головой.
И тут-то один впечатлительный малыш лет четырех, стоявший подле мамы, вдруг подшагнул к своему отцу — рыжеватому молодому мужчине, схватил его за руку и спросил у него с испугом (видно, за возможно нежелательный ответ):
— Папа, и ты тоже можешь прыгнуть оттуда? Да? Можешь?
Отец несомненно был для него самым большим авторитетом. Он понял состояние души у сына и спокойно заверил его:
— Ну, конечно же, Юра, мой малыш, могу! О чем речь!
И осчастливленный тем Юра опять вернулся к маме. Продолжал любоваться на маленьких пловцов.
Бывают же такие просветленные моменты в нашей жизни! Их не счесть! И их помнишь всегда.
И когда ждет грустное и смешное рядом.
Когда есть и недопонимание тебя кем-то. И это непреходящее. Никак.
На эскалаторе в метро Финляндского вокзала, едва Антон Кашин опустил на ступеньку этюдник, как его сосед, стоявший сзади, спросил развязно (как показалось Антону):
— Ну, и что же написали такое, брат?
— То, что хотел, — ответил Антон, почти не оборачиваясь, нелюбезно.
— А где писал этюд?
— В Зеленогорске, — ответил Антон уклончиво.
Тогда настойчивый гражданин зашел спереди: он был примерно его возраста, в шляпе, и несколько пьян, как было видно по его глазам, и заговорил дружелюбно:
— Я все время ездил на этюды в Новгородскую, Псковскую области. А теперь уже давно не пишу.
— Да ведь мест для их отображения везде полно у нас, было б только желание их изобразить нормально, — подобрел в голосе Антон.
— Вы учились у кого? Как его фамилия?
— Пчелкин. Малоизвестная… — сообщил Антон.
— А Вы знаете живописца Трофимова Бориса Павловича?
— Да. Слышал.
— Так вот я у него учился. В Академии художеств.
— Это дело нельзя бросать, если Вы сказали, что бросили.
— Нет-нет, я сейчас просто занимаюсь карандашом, акварелью. Леплю и сына учу. Семинарю…
Так они и познакомились накоротке.
— Значит, некогда ты работал в российском издательстве заместителем Овчаренко, этого тянучки? — спросил художник.
— Наверное, пришлось, — ответил Антон.
— И, значит, я твои открытки покупал для своих галчат, а они их собирали, коллекционировали? А вот как она, открытка, делалась? Объясни. Давался заказ на нее художнику?
— Никакого. — И рассказал историю одной.
Антон самолично сделал эскиз простой двойной открытки «Поздравляю!» — с рябиновой веткой и снегирем.
Открытка у издателей считалась малым (или подсобным) видом печатной продукции, и так повелось, что на нее не заключался договор с художником; лишь были просьбы на словах: представить привлекательные оригиналы, на которые будет спрос. Под обещание отпечатать ее тираж.
