— Я вижу, у Вас судьба необычная, — сказал Антон. — Вот если воспоминания Ваши о каких-то событиях, встречах записать — это бы для нас, издателей, очень подошло. (Антон вспомнил слова Янины Максимовны: «сейчас я читаю преимущественно мемуары»). Тут, — он показал на макет альбома, — трудно определить круг лиц, о которых следует рассказать читателю.
Например, вот эта фотография. Я впервые вижу это лицо, и для многих, я уверен, оно будет незнакомо. Как и следующее фото…
— Но они все реабилитированы сейчас, — защищался проситель.
— Да, но все это нужно объяснить покупателю.
— Есть на это институт истории.
— Вот-вот. Это — огромная работа. Не только для Вас, составителя. Но помимо художественного совета института истории, есть еще и другие организации и Смольный, которые могут без объяснения причин остановить такое издание. В зародыше, что говориться.
— А я и подписи к фотографиям этим заготовил. Выписал из «Энциклопедии». Ничего от себя не придумал. Посмотрите…
— Нет, если такой альбом издавать, то текст должен быть другой — толковый; над ним надо работать, должен быть коллектив авторов, не абы как.
— Вот и главный ваш сказал мне: не можем опубликовать. Но ведь мне и денег за это не надо. Я по совести делаю. Мне уже семьдесят девять лет. Я не просто с улицы пришел. У меня с собой и грамоты, которыми был награжден. Фабрика бумаги наградила. Которая в Красном селе.
— Красносельская? Знаю такую фабрику. Было: названивал туда.
— Мы ее восстанавливали трудно. Там я мастером работал, а теперь музей открыли. Это первое, значит, предприятие в стране, где рабочие взяли власть в свои руки. К ним приехал Ленин. И сын самого фабриканта, владевшего фабрикой, поговорив с ним, Лениным, примкнул к революции, потом переехал в Москву и стал секретарем у Ленина. Как его фамилия? Я запамятовал…
— Не знаю, сударь, — сказал Антон. — Я ведь историю написанную знаю. Да и то поверхностным образом, потому как в таких — написанных — часто, если не всегда, опускают из вида не только такие моменты, кем до этого был такой-то человек (как, скажем, этот сын фабриканта), но и полностью фамилию. Не суть важно. Вот про то, как рыбу глушить, зверя бить — об этом с большим удовольствием и подробно пишут везде и печатают, и показывают на экранах.
— В Красном селе ведь была царская охота. Николашка приезжал. У него тут егеря были. Из трех егерей один до сих пор еще жив. Еще жив. Так вот, когда Николашка приезжал на охоту, то солдаты, охранявшие его, не смели на него смотреть — стояли к нему спиной.
— Это почему же? Сейчас бы наоборот считалось неуважением.
— Знаете, боялся так, что убьют. Это же ведь было накануне революции: был напуган. Прежде в Красном селе медведи водились.
— Нынче перебили всех зверей.
— Дальше к Старой Руссе еще водятся. И лоси есть.
— Ну, лоси после войны расплодились везде.
На том и закончился разговор у Кашина с его посетителем.
Янина Максимовна, Анатолий и Люба, однако, помнили недельной давности эпизод со вспышкой ярости мужа и отца, Павла Игнатовича, по поводу невинного высказывания Антона Кашина и пока не хотели подключать зятя к новому разговору с ним — не хотели злить его, обездоленного.
Антон же рассудил при них:
— Тесть бесится. Он оторвался от земли смолоду и к городу так не приник — город не приемлет фармазонов; он отсидел службу в различных конторах не шатко — не валко, услужал начальству — был им мил, хотя дело свое знал. Отсюда его банкротство моральное. Он теперь не знает, чем ему заняться; на балалаечке струнит иногда, Чехова почитывает — вот и все его занятия. Потому и бесится.
Хотя как-то на Любину жалобу на жизнь он бодрился:
— Ну у вас еще все впереди, вот мы в наши годы стариковские и то мечтаем о будущем, еще пожить хотим. Тут моя сестра Фрося поделились со мной жизненными планами своими, так я ахнул! А ты говоришь: такой стал народ! Прямо ужас один!
Ну, кому что важно на свете…
Анатолий пижонил явно: под молодого наигрывал. И пижонистрая синяя стеганая кепочка на голове, впервые виденная Антоном, на нем резко контрастировала со всей его спокойного цвета одеждой и только сильней, может быть, подчеркивала его этот пижонистый, противоестественный вид. Но ему такое нравилось.
— Ну, опиши ты его в романе, — говорила Люба мужу. — Почему, ты его не опишешь? Это же так интересно. Послушай, что он говорит. Тебе нужно с ним поговорить.
— Что, его заносит?
— Еще как!
И тут были незадачки.
И был сумбур с застарелым разводом. Полная неготовность.
Анатолий, особо не задерживаясь у Кашиных, уехал. У него были убийственно-нереальные планы съехаться с родителями.
