Поднявшись на лестницу, он смотрел, пока экипаж не исчез из виду. Его будут оценивать, выясняя, какой след оставила на нем жизнь за пределами острова, но это его не раздражало. А раздражало предстоящее вторжение в его уединенную жизнь. Однако, покататься верхом с девочкой Эббот будет приятно, подумал он, и ему безусловно нравилась Мэри Эббот. Как всегда, его сестра оказалась права.
Главный гребец Джона Вилли сломал руку, и Джеймс Гульд предложил Джону поехать в лодке из Нью-Сент-Клэр, когда они с Хорейсом отправятся третьего декабря. В течение всех осенних месяцев работа на канале Олтамаха — Брансуик шла очень плохо. Казенные рабы постоянно бунтовали против Дэвиса, управляющего. Денег не хватало. Томас Батлер Кинг уехал в Бостон в надежде договориться о дополнительном финансировании. Члены-учредители не собирались с весны, и как ни тяжко было Джеймсу Гульду сидеть в тесном пространстве длинной, узкой лодки, он считал, что, раз Кинг уехал, ему следует присутствовать на декабрьском собрании вместе с Дюбиньоном, доктором Хассардом и другими в новом отеле в Брансуике.
— Как я рад, что ты едешь со мной, сын, — сказал он Хорейсу в то время, как гребцы направляли лодку — длиной в двадцать футов, выдолбленную из одного гигантского кипариса, — к пристани, где Джон Вилли ожидал их вместе с матерью.
— Я всегда любил поездку в Брансуик, — сказал Хорейс. — Во всяком случае, Мэри дала мне длинный список покупок на Рождество из магазина Хэррингтона. Да и интересно посмотреть на город. Когда я уезжал, это была лужица и кучка домов.
— Вероятно, Вилли едет, чтобы повидаться с адвокатом, — грустно сказал старик. — Джон так изменился за этот год.
— Очевидно, из-за неприятностей с Хассардом.
— Да. А ведь земля в действительности принадлежит Вилли. Всем это известно. Очень неприятно. Джон всегда был добрым, беззаботным человеком. Теперь он озлоблен. Совсем другой человек. Однако, не знаю, как бы я вел себя, если бы кто-нибудь попробовал заявить права на пол-акра моей земли.
Лодка приближалась к пристани. Они видели, как миссис Вилли обняла своего высокого темноволосого сына, тревожно задержав его чуть дольше обычного, и, когда он подбежал к краю пристани, чтобы вскочить в лодку, она махнула рукой и послала ему поцелуй.
Водное пространство рек, принимавших прилив, отделяло Сент-Саймонс от Брансуика; лодка легко скользила по сверкающей голубой воде, и гребцы Гульдов пели свои незамысловатые песни; эта песня была посвящена Ларней — самой уважаемой женщине в общине Нью-Сент-Клэр. Хорейс и Джеймс аплодировали каждый раз, когда гребцы заканчивали очередную песню, но Джон Вилли сидел, уставившись в пространство, и только изредка улыбался из вежливости. В перерыве между песнями он разражался негодованием по поводу оскорбительного письма, которое доктор Томас Хассард написал его матери.
— Не может человек молчать, если грубят его матери, — кричал он, стуча по деревянной скамейке лодки. — Если суд этого не сможет уладить, то, клянусь Богом, я сам это решу.
— Постарайтесь сдерживаться, Джон, — советовал Джеймс. — Потеря самообладания ничем не поможет, раз имеешь дело с таким человеком, как Хассард. Он будет сегодня на собрании по поводу канала, и я советую вам не встречаться с ним. Вы — джентльмен, и ведите себя подобающим образом.
Хорейс мало говорил во время пути, но у него сердце болело за Джона Вилли, обозленного, раздраженного, и, видимо, лишенного надежды на помощь.
