И снова бурлацкие дни. Кто говорит про прожорливую да ненасытную росомаху? Да, когда такой некрупный зверь, урча, тащит огромную тушу, со стороны выглядит так, будто от жадности давится. А на деле — в гнездо торопится. А что по дороге куски выедает, так на пустой желудок волочь груз в десять раз себя тяжелее — неподъёмно. Сила для этого нужна. Вот и приходится выедать из лосиного бока кусок за куском, и каждый кусок встаёт поперёк горла, когда представляются голодные глаза детей. Даже чужих.
Но вот — родная пещера. Точнее, маленькая расселина в скале. Как трудились отец с мамой перекрывая её! Ведь каждую жёрдочку нужно найти — чтоб одна к одной — и пристроить наверху. Потом на основу лёг слой опавшей листвы — чтоб снег внутрь логова не проваливался. Зато теперь над головой есть крыша, а тепло легко получить, свалившись с роднёй в обший клубок, в котором уже не разберёшь, где чьи лапы и хвосты.
Первым навстречу попался рыженький детёныш, ещё даже не подросток. Самый большелапый, самый лобастый, самый бойкий. И — вполне здоровый. Немного похудевший — ну так вот ему, как раз, и полезно. А то был поперёк себя толще. Словно вырасти собирался не в росомаху, а в нерпу. И плавал, правда, лучше всех. Заметив Немайн, он сразу поднял лапку с табличкой:
"Я тетерева поймал".
Если правда — молодец. Зимой — не на току! Зимой это птица осторожная… Немайн внимательнее посмотрела на рыжего. Подняла лапу: "А где тушка? Съел в одиночку?"
Тот заскулил.
"Не бойся, говори."
"Тётка отобрала".
"Какая?" — почему-то этот разговор не удивлял.
"Морриган".
Ну да, эта детей ненавидит. У самой такое уродилось — загрызть пришлось, пока не выросло. А малой снова тянет лапку: "Бабушка Немайн, ты её накажешь?" А то! Да её все должны наказать! Вся семья! А парень молодец — не кусок попросил, помогать принялся. Толку от него было чуть, но всё-таки он помогал, а не мешал. Вот только у самого входа в нору ходила кругами Морриган. Медно-красная шерсть, кирпичная шлея вдоль бока. Окрас как у самой Немайн. Уродилась вот. А теперь заматерела… Уж и не различить почти. Разве только припомнить, что Морриган совсем не умеет охотиться. Что не мешает ей быть полезной для семьи. Когда маленьких не обижает.
Немайн подняла лапу с табличкой: "Обидела!" — и показала на маленького.
Морриган только ощерилась зло.
Немайн отпустила тушу. Нет, ну это за всякими пределами. Сейчас кому-то будет больно.
"С войны сбежала, у племянника мясо отобрала… Гадина."
Морриган поняла — сейчас будет драка. А потому поспешно подняла лапу:
"Дед послал. За едой."
Кому дед, кому — брат. Ну, правильно сделал. С самого начала нужно было назначить охотников. А не обвинять Немайн в трусости.
"За тетеревом Брана?"
"Нет. За твоим лосем. Сказал — второго в гнездо потащишь. А нам нужнее".
Немайн ощерилась. Морриган попятилась.
"А ещё он сказал, что я одна с тобой не справлюсь."
Из-за деревьев вышел брат. Этарлам.
"Отдай тушу. Нас двое."
Надо бы отдать… Но — малыш Бран становится рядом.
"Нас тоже двое!"
И встал, умница, против прадеда, а не тётки. Тот хоть не убьёт. Да и отвлечётся малость. А ещё они решат, что Немайн будет биться честно… Нет. Вот пока брат занят детёнышем, его и рвануть. А потом — Морриган. Как не хочется убивать родню… Но силы не те, чтобы щадить. Они будут ждать рычания, укусов без рывков, оплеух тыльной стороной лапы. А получат рваные раны — а главное, сухожилия, удары длинными и острыми когтями — лучше по морде, такой удар сносит морду оленю — чем росомашья крепче?
"Уйди, внук."
"Нет! Там Белен голодный. И Бранвен."
Снег у входа в туннель перед гнездом зашевелился.
Вся обсыпанная звёздной пудрой снежной пыли по тёмно-бурому меху, появилась та, которая всегда спасёт — и никогда не опоздает.
Великая Дон. Мама…
Улыбнулась во все клыки — и Этарлам виновато заскулил, а Морриган фыркнула и сделала вид, что её очень интересует собственный хвост.
Дон подняла лапу с табличкой.
"Спасибо, дочь."
И, когда Немайн опустила шерсть на загривке, добавила:
"Почему бы тебе не рассказать людям о нас? Мы же твоя семья!"
Немайн хотела было спросить, зачем ей рассказывать о чём-то каким-то лысым обезьянам — но проснулась. Впереди был новый день. Точнее, новое утро…
Поздним вечером, когда даже сида отправилась видеть свой недолгий ночной сон, викарий принялся за письмо, чтобы уже утром на дромоне оно отправилось в Кер-Мирддин. За истекшие дни произошло слишком много достойных примечания событий, чтобы не использовать оказию. Так что об утерянных минутах сна отец Адриан не жалел. Вот то, что ответа ждать придётся несколько дней — это было обидно. Но что поделать — епископу Дионисию нужно восстановить монастырь святого Давида. Работы меньше, чем строить город с нуля — но совсем немало, есть свои сложности, а духовный труд иной раз потяжелее физического.
