Снова Ли постарался представить его вместо себя. И вдруг совершенно отчётливо, каким-то внутренним зрением увидел лицо Нодара — резко очерченные брови, тонкий, нервный нос, плотно сжатые губы, твёрдый подбородок, — таким он был последний раз… Нет, даже Нодар не сумел бы ничего придумать, оказавшись в положении Ли. По-видимому, рассчитывать больше не на что.
Он усмехнулся, мысленно упрекая себя за то, что согласился на предложение матросов, за напрасную трату сил в борьбе с акулой. Но в этом упрёке не было настоящей горечи — Ли сознавал, что он выполнил свой долг перед жизнью: никто не имеет права уходить из неё без борьбы! Он боролся до конца, и никто не мог бы упрекнуть его, даже Нодар… А теперь остаётся только одно — ждать. И хотя ждать совершенно нечего, хотя не осталось никакой надежды, он никогда не станет торопить смерть, никогда не позволит отчаянию поднять его руку, чтобы нажать зелёную кнопку, распахивающую створки снаряда.
Время от времени он ещё открывал глаза, когда чувствовал, что волна подняла его на свой гребень. Он уже не надеялся — он просто выполнял свой долг перед жизнью: если где-нибудь покажется земля, он обязан придумать, как до неё добраться, — добраться с испорченным двигателем, непослушными рулями, с ограниченным запасом горючего, не умея плавать…
И вдруг, снова открыв глаза, он прямо перед собой увидел плывущего, борющегося с волнами человека. Это было так неожиданно, так неправдоподобно, что Ли решил, будто у него начинаются галлюцинации. Закрыв глаза и снова открыв их, он понял, что не галлюцинирует, — лицо человека, качающегося перед ним вверх и вниз, показалось ему даже знакомым… Наконец он узнал его: это был Киви — молчаливый ихтиолог из каюты Генриха.
Размышления Горова были прерваны появлением Саммерса. Весь его облик — плотно сжатые губы, остановившийся взгляд расширенных глаз, как-то странно растопыренные руки насторожили Горова. Не вставая, он выше поднял голову, вопросительно взглянул на штурмана.
Несколько секунд Саммерс молча стоял посреди отсека, потом сделал шаг вперёд и, глядя прямо в глаза Горову, медленно проговорил:
— Убейте меня! Я… уничтожил человечество…
Чуть заметная улыбка тронула уголки губ Горова, но в глазах тотчас появилось выражение ещё не осознанного беспокойства. Он понимал, что Саммерс — не сумасшедший, что при всей нелепости его утверждения в его словах кроется какая-то доля страшной истины.
— Я не совсем понимаю: как может один человек уничтожить всё человечество?
У Саммерса вдруг появилось такое чувство, будто ему предстоит сейчас броситься в ледяную воду… Нет, он уже бросился! — и теперь должен плыть, плыть вперёд и вперёд, хотя конца пути не видно… Но он решил выдержать всё до конца.
— Мы, шеф-пилот Фишберг и я, мы оба толкнули с горы камень, который вызвал обвал термоядерных бомб.
Горов отшатнулся, почувствовав, как бешено заколотилось сердце. «Спокойно, только спокойно! — мысленно приказывал он себе. — Это какое-то недоразумение, здесь что-то не так».
Но вот смысл сказанного окончательно дошёл до сознания, и Горов тяжело откинулся в кресле, побелевшими пальцами вцепился в поручни. Он не сводил глаз с Джона, он ждал от него новых признаний, объяснений, слов.
А Саммерс хранил упорное молчание, тупо уставившись в какую-то точку на полу. Наконец он снова заговорил — еле слышно, глухо:
— Фишберга я убил: это я взорвал базу… Боялся, что вы сразу поймёте всё… Теперь мне всё равно… жить так дальше я не могу! Не хочу… Помогите мне, убейте меня!
Он постепенно поднимал голову и последнюю фразу уже выкрикнул, — он молил о смерти как об избавлении от невыносимых мук.
Резко поднявшись, Горов вышел.
Запершись в командирском отсеке, он опустился в кресло перед пультом управления. Сжав ладонями голову, закрыл глаза, постарался привести мысли в порядок.
Итак, произошло самое страшное… Что же теперь? Как теперь должен поступить он, начальник космической лаборатории? Как вести себя перед остальными?
И вдруг эти мысли перечеркнуло острое чувство жалости, ощущение почти физической боли: «Люди, друзья! Как же так?! Зачем, за что?! Что теперь с вами, где вы?» Перед Горовым замелькали живые лица друзей — улыбающиеся и хмурые, ласковые и сердитые, печальные и радостные…
Кто виноват в случившемся?
Некоторые люди… Да, виноваты люди, не пожелавшие прислушиваться к доводам разума, не захотевшие пожертвовать призрачным, непрочным благополучием во имя будущего. Они боялись борьбы… И вот — самое главное: если бы в мире подавляющее большинство стран встало на путь социализма, война сделалась бы просто невозможной. Но что ещё можно было сделать, кого упрекнуть в случившемся? Разве народы социалистических стран не отдавали всех сил борьбе за мир? И разве не приняли посильного участия в этой борьбе люди, жившие в капиталистическом мире? Разве мало было сделано, чтобы предотвратить катастрофу?
Много! Но… недостаточно.
