— Может быть, и даст. Пойдем в дом, там тебе лисичка подарочек велела передать, — сказала тетя Дуня, со скрипом открыла дверь и увела Парашку в дом.
Кроме тети Дуни я хорошо знаю в этой деревне вот эту Парашку. Она была для меня осколочком прошлого лета — голубого, веселого, залитого солнцем. Помню, как впервые увидела ее. Пообедав, я сидела у окна и разглядела маленького человечка, колобком катившегося по улице. Он состоял из большой женской шали, рукавичек и валенок. Колобочек повернул к нашему дому.
— К нам малыш какой-то идет, — сказала я, недоуменно оборачиваясь к тете Дуне.
— A-а, это наша певунья — синичка Парашка, — сказала она, выглянув в окно. — Придется ее впустить. Ты спрячься-ка на печи.
— Ребенок же, может, посижу здесь? — сказала я.
— Ну, умна ты, умна… Как раз ребенок и разболтает, — рассердилась на меня тетя Дуня. — Кому говорят — на печь!
Я поняла свою оплошность. Хозяйка права: малышка по всей деревне растрезвонит, что у бабушки Дуни живет какого-то необычного вида тетенька. Быстренько взобралась на печь, сделала небольшую щель и стала подглядывать. Закутанный колобочек протопал в избу.
— Раздень меня, бабушка Дуня, — тут же распорядилась Парашка.
— Сейчас, сейчас, эх ты, моя птичка-невеличка, — засуетилась, затопталась возле нее старуха, вмиг как-то преобразившись, голос ее гудел ласково, как-то даже виновато.
Тетя Дуня распутала «узелок», и я увидела хорошенькую девчушку. Она была смугленькой, с темными кудряшками, кругленькими глазками. Похоже, ее в деревне баловали, была она решительной, знала, что везде ей рады, и хозяйкой вела себя всюду.
— Бабушка Дуня, и валенки сними, — снова распорядилась она.
— Не надо снимать валенки, пол холодный, ноженьки замерзнут, — возразила старуха, но девочка заупрямилась:
— Все равно сними. Я в чулочках.
— Экая ты настырная, — заворчала тетя Дуня.
— Если не снимешь валенки, я тебе не спою про валенки.
Старухе пришлось уступить, стащила с Парашки обувку.
— Теперь я тебе спою, — объявила Парашка, довольная тем, что добилась своего.
— Ты поешь сперва, а потом уж петь, — сказала ей тетя Дуня.
— Не-а, меня мамка накормила уже. Не хочу я кушать, — ответила Парашка, потом глянула на стол и вдруг замолчала, захлопала глазками удивленно:
— Ты, бабушка Дуня, с кем обедала? Наташка приходила?
— Нет, не приходила. Я сама ела.
— А почему ты из двух тарелок ешь?
— Где? — смешалась тетя Дуня.
— А вот, — показала пальчиком на мою тарелку Парашка, требовательно глядя на старуху.
— Так это я… проголодалась сильно, вот и поела из двух тарелок. Ладно, ты уж спой лучше.
— Ты одна из двух тарелок ешь? Так не бывает. Один человек из двух тарелок не ест. Если мало, еще доливает. Ты такая большая, не знаешь, что ли, этого? — засмеялась Парашка, лукаво поблескивая глазками на тетю Дуню, которая не знала, то ли улыбаться ей, то ли хмуриться.
— Ты же… спеть хотела, так пой давай, — наконец нашлась она.
— Я тебе сначала спою про валенки.
Никогда не думала, что бывают такие хорошие песни даже про старые валенки. Пела Парашка звонко, с переливами в голосе, легко брала самые высокие ноты, и все-таки мне казалось, что ребенку не одолеть взрослой песни — было похоже, будто малышка тащит большой мешок, и я с тревогой ждала, не покачнется ли она. Но она хоть и покачивалась, но все-таки донесла свой груз до конца, и мне самой стало легче, словно сбросила этот груз и со своих плеч.
— А теперь спой про Андрияшку и Парашку, — попросила ее тетя Дуня благодушно.
— Не хочу… А где Наташка?
— Наташка? У мамы она.
— А почему не приходит? Мне с ней поиграть хочется. Почему она не приходит?
— Потом придет.
— Когда потом? Она уже давно не приходила.
Наверное, Наташка — это та пышноволосая малышка, которую я видела на фотографии, внучка тети Дуни, ей она, скорее всего, и носит каждый день узелки с едой. Парашка хнычет: «Почему Наташка не приходит?» Так вот оно что! Это из-за меня старуха не приводит сюда даже единственную свою внучку. Не зря казахи говорят, что ворованного не утаишь там, где есть ребенок… Молчалива, сурова, неласкова моя хозяйка, трудно привыкнуть к такому характеру, полюбить же — кто такую полюбит?! А она ради меня… Как часто мы тянемся к тем, кто напоказ радушен к нам, не замечая того, что лежит в глубине человеческого сердца.
