— Не бойся, миленькая… Не бойся… — это голос тети Дуни гудел надтреснутым колоколом.
Не я одна, все вокруг были охвачены тяжкой тревогой. Жителей деревни загоняли во двор какого-то большого здания, то ли бывшей конторы, то ли школы, не знаю. Ни дряхлых стариков, ни грудных младенцев — никого не оставляли. Мужчин было немного, в основном старики, женщины и дети. Может быть, их, ребятишек, пощадят?
— Не тронут, поди, баб и детишек-то, а?
— В чем же они виноваты?
— Будут они искать тебе виновных.
Говорят, бормочут, чтобы успокоить себя, поддержать слабеющие силы. Иные похожи на сумасшедших: не понимают уже, что лепечут.
Во дворе становилось тесно, а людей все пригоняли. Шли одетые по-зимнему, неуклюжие бабы, с узлами и котомками. Пригнали женщину с шестью детьми. Одного малыша она несла сама, другого — ее десятилетний сынишка.
Нас охраняли часовые с автоматами наизготовку. Среди них были не только немцы, но и русские в формах полицаев. К одному из них обратилась какая-то женщина:
— Лука Саввич, скажи правду, бога ради, что же теперь с нами будет?
Но полицай заорал, грубо оборвал ее:
— Молчать! Не велено разговаривать!
Голос его показался мне знакомым.
— Нашли, у кого спрашивать. Это же гад ползучий, Усачев. Он хуже фашиста, — буркнул кто-то.
Каждый был занят собой, никто не обращал на меня внимания, лишь порой я ловила на себе быстрые удивленные взгляды. И только одна синеглазая бабенка с курносым носом прилипла вдруг ко мне.
— Ты откуда пришла?
Я промолчала.
— Ты же не из нашей деревни, не с энтих мест. Кто тебя сюда пригнал?
— А я ее недавно у Герасимовны углядела. Вишь, нерусская она, — задребезжал поблизости женский голос.
Я узнала Дарью, которая прибегала сегодня к старухе.
— Видно, не понимает по-нашему. Молчит, как истукан. Чего ты, не можешь сказать, кто ты и откуда? — опять пристала ко мне Дарья.
Мне было не до разговоров. Я упрямо молчала.
— Глянь, молчит! Немая или языка нашего не знаешь? И брюхо у нее выпирает, — сказала курносая.
Кто-то из мужчин сердито оборвал ее:
— Ну чего вы к ней пристали, шалавы! Всех в одну яму зароют. Там и познакомитесь поближе.
Привели еще одну группу, тоже в основном стариков, детишек и баб. Нас прижали к самому забору в конце двора. Вдруг опять наперебой загремели выстрелы. Люди вытянули шеи, загалдели:
— Ваня Шестаков убежал.
— Подстрелили его.
— Нет, живой.
— Вот упал. Ой, убили!
— Нет, живой. Снова вон побежал.
— Эх, добрался бы до оврага…
Я ничего не видела, поняла только, что кто-то в отчаянии бросился бежать. Я бы не решилась на такой шаг, мне казалось, что спастись можно лишь здесь, в людской гуще.
— Эх, упал!..
— Убили бедолагу. Зачем было бежать дураку!
— Может, это мы дураки, а не он. Ждем, когда нас перебьют, как скот.
— Да что вы, Иван Федорович. Безвинных-то людей…
— Слободку вон дотла спалили, людей всех перебили. А мы чем лучше их?
Страшный смысл этих слов как-то не доходил до моего сознания. Я растерянно озиралась вокруг, потеряв из виду в многолюдной толпе тетю Дуню и от этого чувствуя себя совсем одинокой. Потихоньку начала протискиваться, искать мою старуху — не могла без нее.
— Наташка! Наташка! А я тебя сразу узнала, вот!
Голос девочки показался мне знакомым. Да это же певунья Парашка! Она беззаботно «гуляла» в толпе и, подойдя к Наташе, схватила ее за подол.
— Ты когда пришла, Наташка? — Наташка угрюмо молчала, но Парашка не оставляла ее. — Наташка, ты почему перестала приходить к бабушке? Я приходила к бабушке Дуне. Часто приходила. А ты не приходила. Давай играть в прятки? — дергала она Наташку за рукав.
Осунувшееся, застывшее от горя личико Наташи не оживилось.
— Не надо. Не хочу я, — вяло отмахнулась она.
— Чуть-чуть поиграем, а, Наташка. Давай, я спрячусь? А ты ищи. Ну, закрывай глаза. Ну же! — не отставала Парашка.
Всегда вызывала радость во мне эта девчушка, но теперь меня всю передернуло от ее беспечности. Играть в прятки в толпе этих мрачных людей, каждый из которых с минуты на минуту ждет смерти… все равно что резвиться в комнате, где лежит покойник…
Мать Парашки, видно, почувствовала то же самое.
— Ты будешь стоять спокойно или нет? — злобно сказала она и шлепнула девочку.
Парашка разревелась, мать испуганно подхватила на руки, забормотала что-то ей на ухо, жадно и торопливо целуя. Вскоре раздалась команда:
— Пятьдесят человек — вперед!
Но вместо того чтобы выйти вперед, люди стали пятиться, панически теснить задних. Никто не слушал сердитых окриков часовых. Мне в толпе не было видно, но слышно было, как солдаты и полицаи стали ударами прикладов выгонять людей вперед. Один из них считал.
— Дурачье! Скорее выходите! Кто первым выйдет, того раньше отпустят. Ну! — закричал грубо и весело Усачев.
Многие хлынули вперед. Я тоже подалась было за ними, но тетя Дуня схватила меня за рукав:
— Не лезь! Ты что — совсем спятила?
Отобранных увели куда-то солдаты с автоматами. Во дворе оставалось еще около сотни человек. Теперь они гадали об участи первых.
— Куда это их?
— За деревню вышли.
— Может, на работу какую?
— А грудных детей — тоже на работу?
— Может, просто проверять будут?
