Свет с Востока полностью

— Угол тюрьмы, где мы помещаемся, зовется «Таиров переулок». В него выходят четыре камеры: 21-я, 22-я, наша 23-я и 24-я. Под ними

72

Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

в первом этаже — пыточные застенки. Там с нашим братом расправ­ляются, как хотят. До смерти замучают — и это можно, спишут с уче­та, с котлового довольствия, и дело с концом. Тут никто ни за что не отвечает, наоборот, еще и награждают за усердие. Пару недель назад в тех застенках палачи также вот развлекались, потом вдруг стало тихо, мы уж подумали: все, натешились. Так нет, гляди-ка, опять...

Филимонов продолжал вызывать меня, требовал «признаний». Я все еще держался, но вопли из пыточных камер не выходили из голо­вы. Постепенно сочиненный следователем протокол приобретал стройность и завершенность. Оказалось, что в «молодежное крыло партии прогрессистов» вместе со мной входили Ника (Николай) Ере-хович и студент исторического факультета университета Лева (Лев) Гумилев. Товарищеские отношения на воле, причем неполные — Лева и Ника были незнакомы друг с другом, — дали НКВД «основание» создать нам общее «дело», мы теперь «сопроцессники».

В камере бывалые арестанты спрашивают у каждого о ходе его «следствия», что ему «пришивают», и почти каждый охотно делится переживаниями, ищет поддержки в своей неравной борьбе. Ему дают бескорыстные советы, как держаться со «следователем», как себя вес­ти. Мне сказали:

— Прискорбно твое дело, парень, да уж не так плохо. Здесь, в НКВД, изготовляют шпионов, изменников, диверсантов, а у тебя ни­чего этого нет! Теперь смотри: «буржуазный прогрессист», за это, ко­нечно, по головке не гладят, но ведь не «фашист»! Считай, выпал сча­стливый номер. А погляди еще так: упрямишься, твердишь свое «не­виновен». Да они, следователи, сами это знают, но ведь спущен план, и должность свою надо отрабатывать. Так вот однажды могут затащить вашу милость под нашу камеру, кости переломают, что тогда? Ника­кому человеку, никакому делу не будешь нужен, останется в тебе дух после такой пытки — жизни рад не станешь. Это уже называется не жить, а гнить, и может быть много лет!

Все-таки я еще держался. И — дивно устроен человеческий мозг! — несмотря на остроту моего положения, на униженное суще­ствование — или именно поэтому? — каждый день приходили ко мне новые мысли, связанные с филологией. По-видимому, настолько было живо приобретенное занятиями в университете, что эти знания развивались уже сами по себе и, вследствие этого, требовали выхода. Я не мог записать мыслей, примеров, доводов, являвшихся мне — иметь карандаш и бумагу подследственным запрещалось, — и по­

У «всех скорбящих радости»

73

вторял все про себя, чтобы не забыть. Обитель слова, будящего мысль, филология наполняла мое существо, утешала и отрешала от переживаемой беды. Дошло до того, что я думал о словах разных языков, сравнивал их, приходил к выводам даже стоя в боксах. Бок­сы — это будки с глухими стенами, расставленные на пути следова­ния арестантов из камер на допросы и обратно. Если по этому пути навстречу вам ведут другого узника, конвоир командует: «в бокс», и вы, войдя в будку, остаетесь там, пока того не проведут: как и в слу­чае с называнием первой буквы фамилии заключенного, так сохраня­ется тайна ареста.

Упорствуя в отрицании обвинения, я как-то сказал при очеред­ном вызове о презумпции невиновности, про которую недавно узнал. Филимонов рассвирепел — ибо не знал, что это такое, а кроме того слово «невинность» в устах арестанта его раздражало.

— К черту вашу призунцию, я знать ее не хочу! Понавыдумывали иностранных словечек, думаете за них спрятаться!

Вошел другой следователь.

— Что у тебя тут?

— Да вот, — махнул рукой Филимонов, — околесину несет.

— Ты что же, не знаешь, как разговаривать с врагами народа?

Но тут вошедшего позвали к телефону, он вышел. Филимонов мрачно сказал:

— Пора кончать нам с вами. Следствию разрешено применять крайние меры.

Тут его вызвали к начальнику следственного отдела, меня увели.

А назавтра из какого-то служебного кабинета принесли Краузе. Говорили, что это один из «латышских стрелков», первых стражей и защитников Октябрьской революции. Людей привлекали его откры­тое лицо и открытый характер. Недавно этого человека схватили, вскоре стали часто таскать на допросы. И вот в очередной раз он про­был там совсем недолго, а вернулся не ногами — на руках тюремной обслуги. Приняв у дверей камеры, товарищи бережно понесли его, положили на ветхие нары, и я увидел: Краузе неподвижно лежал на животе, а посреди обнаженной спины алым пятном била в глаза рва­ная рана. Невозможно было отвести от нее взгляд, стоя рядом с при­тихшими товарищами над изувеченным телом. Зло — узаконенное, сытое, прославляемое — торжествовало победу. Но нет, век этой побе­ды будет недолог. Я сберегу себя, чтобы противостоять злу, чтобы радостно смеяться на его тризне.

74

Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

Безмерно тяжко взваливать на себя несуществующую вину. Но еще тяжелее, став калекой, лишить себя возможности мыслить и сози­дать.