... А это уже другая заключенная женщина, не певица, а простая, усталая чья-то жена, мать. Бежит она по зоне в свой барак и по пути обнимает и целует каждого встречного, конечно, лишь такого же арестанта. Ну и ну, что случилось? Так ведь бежит она из УРЧа — учетно-распределительной части, где ей только что объявили, что срок ее неволи снижен с двадцати пяти до десяти лет. Всего-то десять лет, радость какая! Все в мире относительно.
«Президиуму Верховного Совета СССР
Заявление.
Прошу временно освободить меня из места заключения для того, чтобы я смог завершить работу над докторской диссертацией «Арабы и море», открывающей новую область советского востоковедения.
После зашиты и обнародования указанного труда я готов добровольно вернуться в указанный органами госбезопасности лагерь для пожизненного отбывания заключения.
13 октября 1949 года».
Я перечитал это свое обращение и подписал, потом сдал его в учетно-распределительную часть лагеря для отправки по назначению. Ответа не последовало, — видимо, начальство, мерявшее всех на свой
192
Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК
аршин, усмотрело в моих словах какой-то подвох и решило не давать им ходу. Но сам я был счастлив, что не остановился перед таким шагом во имя науки, которая вместе с поэзией утешала меня в бедах и наполняла смыслом всю мою жизнь.
Отправка меня, как и многих других, на «трассу» почему-то задерживалась. Наступила зима. Время от времени приходилось выходить на какие-то строительные работы, потом я стал ночным «дневальным», то есть дежурным в одном из бараков. Обязанности состояли в наблюдении за порядком во время ночного сна размещавшихся в бараке бригад. Удар о кусок рельса, дававший отбой, возвещал и начало моей работы, удар о рельс, означавший подъем, говорил, что можно сменяться...
Вечером следующего дня появился человек, завладевший всеобщим любопытством в большей степени, нежели Михаил Григорьевич. Пришел этап уголовников, его разместили в нашем бараке, откуда накануне отправили на «трассу» целых две бригады. После суеты, вызванной стремлением новичков захватить лучшие — нижние — места на «вагонках», то есть отдельных сооружениях с двумя верхними и двумя нижними спальными полками, все— и вновь прибывшие, и старожилы — столпились вокруг худощавого юноши с усталым после дороги, сосредоточенным лицом. Оказалось, что он знает наизусть знаменитого «Луку» Баркова. Грабители, воры, убийцы, затаив дыхание, слушали; юноша говорил глуховатым простуженным голосом:
Судьбою не был он балуем.
О нем сказал бы я, друзья...
Когда он кончил, минуту стояло молчание, потом раздались восхищенные возгласы, обращенные к чтецу:
— Молоток! Ну-у, молоток!
— Бывают же такие умачи, не нам пара! Столько запомнил, а?
— Слушай, браток, ты не тушуйся, мы за тебя будем вкалывать, понял? Отработаем за тебя полностью, ты только нам рассказывай про этого Луку. Надо же, какой рассказ, а?
— Дадим тебе хлеба и табаку, не будешь обижен! Валяй хоть каждый день, этот Лука никогда не надоест!
Многих привлекало непечатное содержание, щекотавшее нервы и воображение. А мое внимание остановил стремительный бег легкого певучего стиха, рождавший ощущение музыки.
Да, музыка слова. Надо быть большим умельцем, чтобы ее извлекать, как некогда высекали огонь.
Человек А-499
193
ЧЕЛОВЕК А-499
18 апреля 1950 г. этапников, среди которых находился и я, привезли на Особый 37 (037) пункт Озерного лагеря. Позже выяснилось, что он стоял в 193 километрах северо-восточнее Тайшета.
Доски, отвезенные в зону для прокладки дорожек от бараков к воротам, где производился развод на работы, были еще припорошены снегом. В отведенном нам бараке царил холод, благо из-под пола и из окон сильно дуло, так что свежим воздухом новое начальство обеспечивало нас днем и ночью. Некоторое спасение состояло в том, что нашу бригаду, созданную сразу по прибытии на 037, назначили сжигать в тайге «порубочные остатки», иными словами, сучья, оставшиеся от прошлогоднего лесоповала, — это позволяло урывками греться у разводимых костров. Конвоиры отгоняли тех, кто застаивался у огня, но всегда можно было сделать вид, что старательно налаживаешь костер только ради быстрейшего выполнения задания по сожжению дотла всех этих «порубочных остатков».
Потом я был рабочим бани. Нужно было ежедневно вытащить из колодца столько бадей воды, чтобы наполнить бочку диаметром в два метра и высотой в два с половиной. После этого надлежало заготовить необходимое количество дров для топки. Работы хватало от раннего утра и допоздна. Моим напарником оказался один азербайджанец, радовавшийся возможности разговаривать на родном языке вдали от своего солнечного края, который мы с ним часто вспоминали.
