родном языке то или иное слово, занимавшее меня с точки зрения общего языкознания. Конечно, им самим было радостно произносить на дальней каторге, куда их сослали, звуки, напоминавшие про отчий дом, невозвратное школьное детство — но благодаря их сообщениям существенно обогатились мои знания и размышления. Как ни жаль, фамилии некоторых из этих моих товарищей по заключению со временем забылись; однако составленные с их помощью списки литовских и венгерских слов и ныне мелькают среди моих бумаг. А вот имена 84-летнего Газиева, которого я выспрашивал о чеченском языке, Сунгурова, знакомившего меня с лакским, Камаляна, помогшего мне исписать армянскими словами целый блокнот, стоят в памяти твердо.
Рядом с этими людьми в ней оживают и те, общение с которыми не было столь непосредственным, однако в ряде случаев становилось постоянным. Как тени, прошли передо мной буряты, два брата Маа-дывай, которых начальство немедленно разъединило бы, узнай об их родственных отношениях — этого опасались многие, в том числе я; старообрядец Лаптев, ушедший вместе с единоверцами от революции в глушь сибирской тайги — их поселение увидели с самолета, развезли поселенцев по лагпунктам — Лаптеву на нашем 037 насильно обрили бороду, вскоре он умер, в шапочке нашли спрятанный бриллиант; наконец, чукча Расхилин: уголовники учили его русскому языку, называя бытовые предметы непечатными словами и покатывались со смеху, когда он их воспроизводил — Расхилин тоже умер в зоне.
Общительный, простой, открытый, склонный к шуткам и смеху украинец средних лет со смешной фамилией Голодрыга. О нем рассказывали, что он был майором Советской армии, и за то, что вывел из окружения во время войны танковую колонну, получил звание Героя Советского Союза.
Леонид Сергеевич Панфилов, дальневосточник. Неразговорчивый, но мягкий нравом художник. По заданию инспектора «культурно-воспитательной части» воспроизвел на стене барака, где помещалось это учреждение, репинскую картину «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Работал долго и тщательно, достигнув большого сходства с подлинником. Вскоре стену разрушили в связи с перестройкой барака.
Григорий Ефимович Шейнин. После Октябрьской революции, еще юношей, молодым партийцем, направлен работать в бывшее царское министерство иностранных дел. Позже стал консулом в Афинах, Вене, секретарем посольства в Риме.
200
Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК
Григорий Ефимович первым сообщил мне о смерти моего учителя Игнатия Юлиановича Крачковского, последовавшей 24 января 1951 года. Он набрел на это известие в случайно попавшем к нему номере «Правды».
... Осенью 1953 года пришел этап, и я увидел среди новоприбывших знакомое лицо.
— Геннадий Сергеевич!
— Теодор Адамович!
Мы обнялись. Четыре года нашей разлуки Воробьев провел на Особом Сорок Шестом лагпункте.
— Как здоровьишко-то, Геннадий Сергеевич?
— Ничего, понемногу скрипим. Скоро конец срока, звонок.
Я с ноября 1952 года работал помощником бухгалтера лесобиржи, который в августе 1953-го освободился. Я стал бухгалтером, теперь мне самому нужен был помощник. Тут я и попросил начальника биржи Панасюгина — он неплохой человек — за Воробьева, тот переговорил с мракобесным Мишиным, уломал. И стали мы с Геннадием Сергеевичем писать всякие накладные и спецификации на отгрузку леса.
В 1954 году биржу закрыли, мы стали ходить на заготовку штукатурной дранки. Потом Воробьев некоторое время работал нарядчиком, а в конце лета я проводил его на волю.
Началась наша переписка. Воля обернулась для Воробьева ссылкой на нижний Енисей, где в указанном ему поселке он добывал средства к существованию заготовкой дров во дворах жителей.
Но в 1956 году мы встретились в Ленинграде. С этих пор бывали друг у друга и вспоминали минувшие дни.
...Условие, выделяющее человека в мире живых и служащее обоснованием его званию — свободная мысль.
Внешние оковы— будь это средневековая темница или новейший лагерь — не в силах сделать человека рабом. Это возможно лишь, если он утратит внутреннюю свободу или никогда ее не знал.
Много раз приходилось видеть: арестанты, загнанные в лагерь по статье, которая заставляла считать их политическими заключенными, стоя у ворот зоны перед каким-нибудь охранником, униженно взывали:
— Граждани-ин нача-альник!
Солдат-охранник самодовольно усмехался, высокомерно скользил взглядом по толпе.
— Гражданин-ин нача-альник! Выгоните нас отсюда! Самой поганой, самой грязной метлой выгоните нас! Хорошенько отстегайте нас
Человек А-499
201
по заду, чтобы мы не блуди-ли, делайте с нами что хотите, только вы-гони-ите на-ас!
Так, стоя у загородки, мычит скот, прося, чтобы его выпустили на свежие травы, на сытное пастбище. Он забыл и забудет все обиды, только выпустите его.
