— Прошу меня извинить, пан советник. Я похитил у вас драгоценное время. Когда я разговорюсь, не могу остановиться, а тема, как вы сами сказали, была такой любопытной.
Судья не утруждает себя любезностью. Он остается сидеть и даже вынимает часы, смотрит на них и опять аккуратно опускает в карман. Но посетитель словно сам хочет исправить свой промах. Говорит торопливо, преувеличенно почтительно, даже льстиво, спешит скорее оказаться за дверью.
— Если я понял вас правильно, я смогу уже сейчас переселиться в домик. А ключ получу у той женщины из богадельни.
— Фамилия ее Нейткова. Она убирала у вашей… — Судья запнулся, словно ища правильного наименования или желая поймать Квиса на слове, но, не дождавшись, определяет сам: — У вашей предшественницы, приглядывала за домом и после ее смерти.
Посетитель вздрогнул, и вся его фигура как-то сжалась, лицо сморщилось в бессчетных морщинах, в глазах мелькнул страх и вспыхнул злобный огонек.
— Совершенно излишне, совершенно излишне, — забормотал он сиплым старческим голосом.
Судья поднялся, изумленный этой переменой, и по-видимому, готовился к нему подойти.
— Что — совершенно излишне? — спрашивает он резко.
Но Квис уже опомнился, выпрямился, и лицо его разгладилось, глазам вернулось осторожное, смиренное выражение.
— Прошу меня простить, это недоразумение. Я только хотел сказать, что благодарю вас за внимание и любезность. Надеюсь, что вы позволите мне видеть вас чаще.
— В таком маленьком городе, как наш, — отвечает судья, — люди не могут избежать встреч. Всего доброго.
Пятясь задом, посетитель достигает дверей, нащупывает ручку, оставаясь все время лицом к судье, и, кланяясь, исчезает за ними.
Председатель бытеньского районного суда подходит к окну, ожидая, когда выйдет Квис. Наблюдает, как он идет по тропинке к фонтану, сворачивает, обходит скверик и исчезает в широком подъезде трактира «У лошадки». Судья некоторое время еще стоит у окна. Он не смотрит на что-нибудь определенное, может быть, даже не замечает ни одной из тех маленьких каждодневных сценок, которые разыгрываются на площади, а только глубоко вдыхает душистый июньский воздух. Из трубы на крыше дома напротив поднимается столбик белого, просвеченного солнцем дыма и быстро расплывается в дрожащем воздухе. «И эта труба рухнет, если понадобится…»
Судья резко отворачивается от окна и подходит к столу. Несколькими быстрыми, почти брезгливыми движениями складывает бумаги, касающиеся наследства Либуше Билой, и засовывает их в шкаф. Потом начинает ходить по комнате большими шагами. Он напоминает сейчас человека, решающего вопрос, — а не следует ли ему отсюда убраться? Несколько глотков свежего воздуха из окна ему мало, ему нужно было бы всему искупаться в нем. Судья снова возвращается к столу, берет полоску бумаги и пишет на нем крупными буквами:
Ему вспоминается дед по материнской линии. Разве это не правда, что он мертв и его безумие умерло вместе с ним? Вот было бы прекрасно, если бы в твоей крови ожил старик, не смирившийся с судьбой, что выпала на его долю.
Сутяга в крови судьи.
Можно ли себе представить бо́льшую иронию судьбы? По сей день в Бытни о нем ходят рассказы, приукрашенные подробностями, которые нам неинтересны. Это был сутяга, о каких пишут в романах, в тяжбе из-за арендной платы он спустил с молотка все. Вернувшись с последнего разбирательства, где было вынесено окончательное решение, он влез на колокольню храма и ударил в колокола. Людям, что сбежались на заупокойный звон, он заявил:
— Хороню справедливость.
Именье его на аукционе купил крестьянин, выигравший тяжбу. Старик поселился в имении Дастыхов и жил на содержании у детей, молчаливый и полупомешанный. А если открывал рот, то говорил только о справедливости.
— Где-нибудь да она есть, — говорил он, думая о ней, как о дочери, которая запятнала свою честь и честь семьи и сбежала с паршивым голодранцем. Он ждал ее возвращения и покаяния. Дети его боялись. Когда приходили к нему, он хватал их за руки и, склонив голову набок, как бы прислушиваясь к близящимся шагам, шептал: — Слышите? Она идет!
Самое удивительное, что старик действительно дождался того, что считал справедливостью. В одно августовское воскресенье, когда весь урожай уже был под крышей и Бытень праздновала дожинки, утраченная усадьба загорелась, и к вечеру от нее осталась лишь груда дымящихся головешек. Старик, услышав об этом, приковылял на пожар вслед за остальными. Он стоял, и глаза его, и сердце были наполнены бушующим пламенем, он похохатывал и бормотал:
— Вот видите — пришла!
Его не могли увести, покуда все не сгорело. Придя домой, он слег и, не сказав больше ни слова, умер той же ночью со счастливой улыбкой на губах.
Прекрасная историйка, ей-богу. Но что общего у Филипа Дастыха, дипломированного юриста, уважаемого и неподкупного судьи, респектабельного человека, с помешанным стариком?
