– Пасодобль. Черная обезьяна танцует пасодобль с розовым пуделем.
– Что за бред?
–
– Что?
– Ничего. Абсолютно ничего. Мастер-класс дрессировки, только мы не знаем, кто хозяева цирка. Они забрались на свой чертов олимп, на эту гору дерьма и наслаждаются. Каждый должен объять необъятное, это их присказка, они требуют от нас невозможного. Знаешь, тут один так извернулся, что поместился в шляпную коробку. Один из нас, из тех, кто прогибается. Гнусные боги-макаки восседают на олимпе из наших гниющих останков и забавляются. Вот. Это я и хотел тебе сказать. Все мы ходячие шедевры.
– Ты пьян.
– Нет еще. Но стараюсь.
– Ты где?
– В «Клапси».
– Это еще что?
– Ночной клуб, всемирно известный.
– Хочешь, чтобы я пришел?
– Нет, что ты. Я так просто звоню, чтобы время быстрее прошло. Это скоро закончится. А может, уже закончилось.
– Что ты там забыл, в своем «Клапси»?
– Жду одну знакомую, ей тоже плохо. Мы решили создать общество взаимопомощи. Извини, что разбудил тебя.
Жан-Луи молчал. Настоящий товарищ. Помогал мне убить время.
– Как Янник?
– Мы расстались.
– Не может быть. Ты что, смеешься? Только не вы.
– Она ушла от меня сегодня ночью. Наверное, поэтому я тебе и звоню. Мне нужно было кому-то сказать об этом.
– Не верю. Вы были вместе, дай бог памяти… двенадцать, тринадцать лет?
– Четырнадцать с небольшим.
– Я никогда не встречал такой пары, как ваша. Такой…
– Неразлучной?
– Просто не верится! Ну хорошо, поссорились… Только не говори мне, что это окончательно.
– Это окончательно. Она уходит. Мы никогда больше не увидимся.
– В каком она рейсе сейчас? Эй! ЮТА![9] Мишель! Алло! Ты слушаешь, Мишель?
– Да. Я здесь. Извини, что разбудил, но… не было другого выхода. Мы всё долго обсуждали, спокойно… пока наконец это не стало пыткой. Мы решили порвать одним махом. Никакой агонии, никаких незаживающих ран. У нее еще оставалось немного женского тщеславия. Нет, просто гордости, достоинства. Это дело чести – не позволить издеваться над собой. Нас заставляли ходить на задних лапках, надрессировались, довольно. Однажды, старик, мы сами возьмем кнут в руки, и он будет плясать под нашу дудку, этот, как бишь его… какой-нибудь сеньор Гальба. В ней был некий протест, некий… вызов. Честь существует, Жан-Луи. Честь человека, клянусь тебе. С нами не имеют права так поступать. И она не желала быть игрушкой в чьих-то руках, позволить растоптать себя. Конечно, мы могли бы продержаться еще немного. Протянуть еще месяц, неделю. Ждать, пока нас обоих не накроет с головой. Но ты ее знаешь. Она гордая. И мы решили, что я уеду в Каракас, и она тоже отправится куда-нибудь далеко-далеко…
– Нет ничего более мучительного, чем пара, которая распадается, но продолжает плыть по воле волн, тогда как лодка уже дала течь и вот-вот пойдет ко дну… В таких случаях, конечно, лучше разом покончить со всем.
– Но знаешь, то, что разбивает пару, в итоге еще больше ее сплачивает. Трудности, сначала разделившие двоих, в конце концов их объединяют, а иначе они и не были никогда парой. Два несчастных человека, которые по ошибке диспетчера оказались на одном маршруте…
– Никогда бы не подумал, что ты и Янник…
– Мне самому не верится. Это противоестественно.
– Извини, что я спрашиваю, но… может, есть кто-то другой?
– Не знаю. Совершенно ничего не могу сказать. Я неверующий, ты знаешь, но, может быть, где-то сидит эта сволочь, не знаю…
– Мишель, ты расклеиваешься буквально на глазах… Я тебя спрашиваю, есть ли у Янник другой мужчина.
Я не понимал. Я уже ничего не понимал. О чем он спрашивал? Что я ему ответил?
– Прости, старик… я немного не в себе. Уже не соображаю, о чем ты говоришь. Правда, извини, что разбудил, но… я пьян. Да, точно, набрался по самое горло. Я не должен был поднимать тебя с постели… Я запаниковал…
– Запаниковал, ты? Забыл, наверно, как у нас загорелись оба мотора? А на борту две сотни пассажиров…
– Да, но гораздо труднее, когда некого спасать…
– Ты правда не хочешь зайти к нам? Тут рядом Моника, можешь сказать ей словечко.
– Нет, все образуется, у меня скоро самолет… улетаю с одной знакомой. Янник очень хотела, чтобы мы летели вместе…
– Женщины, мне их не понять.
– Не говори ерунды, они – единственное, что поддается пониманию и имеет смысл здесь, на грешной земле…
– Она уходит, но не хочет оставлять тебя одного, так?
– Да. Она прекрасно знает, что я не могу жить без нее.
– И посылает вместо себя подружку? Ну, знаешь, у меня одиннадцать тысяч летных часов, но… чтобы на такой высоте!
– Я эгоист. Эгоизм, кроме всего прочего, означает еще и то, что ты живешь для другого, что у тебя есть смысл жизни.
– Для меня это слишком сложно… Мишель? Ты еще здесь? Тебе нужно поспать, старик.
– Ничего, скоро пройдет, я тут жду кое-кого… Я только хотел тебе сказать, что Янник…
