Я как-то не ожидал подобного вопроса – вот так, прямо в коридоре.
– Не знаю, что и сказать, Соня. Вы застали меня врасплох. На нуле.
– Как, и вы тоже? Врасплох. Жаль.
Я порылся в карманах. Мне казалось, там должно было что-то заваляться.
– На нуле, – заключил я.
– Вы пьяны, Мишенька.
“Мишенька”. Меня опять признали.
– Знаете, я ирландец по происхождению. Так вот, есть такая ирландская легенда: Бог купил землю у дьявола и расплатился за нее натурой… Ха-ха-ха!
Губы Сони не дрогнули.
– Извините. – Я был смущен.
– Я попросила тебя прийти, Лидия, потому что наши друзья удивились бы, не будь тебя здесь сегодня вечером. И они очень строго осудили бы тебя. Я не хочу, чтобы все говорили, что у тебя нет сердца…
– Браво! Наконец-то! И посмотрите на эту широкую добрую улыбку, Мишель…
Я сделал последнюю попытку:
– А не пойти ли нам всем в какой-нибудь русский кабак, прямо сейчас?
– Я никогда не осуждала тебя, Лидия. Всегда тебя защищала перед всеми. Ты вышла за моего сына…
– Преступление!
– Ты ему очень дорога.
– Откуда вы знаете?
– Ему иногда удается произнести твое имя. “Мама” он говорит очень легко и естественно. А этим утром я застала его с твоей фотокарточкой в руках. Я не понимаю, почему ты нас так ненавидишь. Он не виноват. Все свидетели аварии это подтверждают. Я начинаю думать, что ты ненавидишь его только потому, что больше не любишь.
Лидия закрыла глаза. На ней было светло-серое платье и белое боа, совсем не к месту в той обстановке. Тогда я этого не заметил, но сейчас думаю об этом снова, чтобы вспомнить ее получше. Я знаю, что говорю: да, я вспоминаю ее, чтобы забыться. И потом, от всего этого не останется и следа. К чему же тогда весь этот шум, злоба?
– У врачей очень оптимистичные прогнозы. Он уже без особых усилий складывает слова, хоть и беспорядочно. С буквами тоже неплохо, он делает большие успехи. Гласные все получаются. Еще немного терпения – и ему удастся произнести весь алфавит. Без всякого сомнения, обязательно. Бог нас не оставит.
Я совсем уже ничего не понимал и впал в эйфорию.
– Карашо, – сказал я, потому что знал это слово и оно подходило, так как означало, что все в порядке.
Послышался смех – из комнаты, где праздновали, но мне показалось, что он доносится откуда-то сверху, с самых верхних этажей. Какой-то старик растерянно искал, где выход. За последние десять минут я не выпил ни капли и забеспокоился: еще немного – и я начну приходить в себя. Португальская девочка ходила туда-сюда с широко раскрытыми глазами: ей, верно, и десяти еще нет, а вокруг столько интересного. В одной руке Лидия держала серебряную сумочку, в другой – длинный черный мундштук, но это всего лишь мои безвредные колкости, от обиды. Ветер играет в ее волосах, здесь, на пляже, где я сейчас пишу, а то – лишь воспоминание, воспользовавшееся белой страницей. Официант подошел сказать Соне, что больше ничего не осталось, она ему ответила, что вечер окончен и это уже не важно. Прозвучало еще несколько цыганских “ай-ай-ай”, но стыдно никому не стало. Сжатые кулаки говорят лишь о бессилии кулаков; мужество само по себе подозрительно, потому что помогает жить. Двуногие скрипки становятся на колени и молятся, и те, чей голос надрывнее, возводятся в ранг “страдивари”. И наверно, где-то тут есть Паганини. Слишком хрупкие инструменты устраняются, так как требуется еще и прочность. И сеньор Гальба среди подобных ему обсуждает качество дрессировки, справа от другого неведомого нам знатока. Тут большое будущее: нужны жертвы, жертвы. Побежденные упиваются грядущими победами. Острая боль пронзила мой затылок – видимо, там, где провели смычком.
Две женщины говорили одновременно, не слушая друг друга: похоже, речь шла об обиде, слишком большой для одного человека.
– На следующей неделе мы едем в Соединенные Штаты. Они там чудеса творят. Мы должны попробовать все. Мы все живем надеждой.
– Мы живем по привычке.
– Мы должны продолжать бороться и верить, изо всех сил. Мы не имеем права позволить себе пасть духом…
Прошел директор музыкальных театров, принося свои извинения: он перепутал то ли пальто, то ли дверь. Соня обратилась ко мне:
– Я потеряла мужа тридцать три года назад, Мишель. И я давным-давно сама бы уже умерла, если бы не могла чтить его память. Я живу хорошо. У меня машина с личным шофером, драгоценности. Я хочу, чтобы он был спокоен, по крайней мере в том, что касается материальной стороны. Больше всего он заботился о моем благополучии. Он меня обожал. Глядя на меня сейчас, вы, наверное, найдете это смешным…
– Да нет, отчего же, совсем нет, – затараторил я, как будто она поймала меня на лжи.
– В молодости я была хорошенькая. Он очень меня любил. А сейчас нет даже его могилы. Мне некуда пойти навестить его. Мне не нужны ни драгоценности, ни персональный водитель, мне все равно. Но это для него. Я хочу, чтобы все было так, как он хотел. Это его желание, его память, его забота. Лидии этого не понять, сегодня люди обходятся без смысла жизни, живут так просто, без всего.
Лидия яростно раздавила окурок в вазе с гладиолусами.
