Чарли Фрост нахмурился. Согласно реестру акционеров Эмери Стейнз принял во владение «Аврору» в конце осени прошлого года. По-видимому, несколько недель спустя после оформления покупки Стейнз продал пятьдесят процентов акций пресловутому Фрэнсису Карверу, однако сразу после заключения этой сделки, как явствует из учетных записей, рудник внезапно истощился. Либо «Аврора» нежданно-негаданно превратилась в выработанную шахту, не представляющую ровно никакой ценности, либо кто-то очень ловко создает такую видимость. Фрост закрыл папку и постоял мгновение, размышляя про себя. Обвел взглядом толпу: старатели в фетровых шляпах с широкими опущенными полями; инвесторы; охранники с украшенными галуном эполетами. Внезапно Фрост вспомнил, где видел это название прежде.
Он повесил на кабинку табличку «Закрыто».
– Ты насовсем уходишь? – спросил один из сотрудников.
– Не исключено, – отозвался Фрост, сощурясь. – Не думал, что придется; собирался вернуться после ланча.
– Мы в два закроемся; сегодня больше никаких закупок не предвидится, как только с этой партией закончим, – отозвался банковский служащий. Он потянулся, похлопал себя по животу. – Так что до понедельника, Чарли, ты совершенно свободен.
– Что ж! – пробормотал Фрост, во все глаза глядя на тулью шляпы, как если бы не на шутку удивился, обнаружив сей предмет у себя в руках. – Очень любезно с твоей стороны. Премного обязан.
Дик Мэннеринг сидел один в своем кабинете, когда в дверь постучал Фрост. Заслышав этот стук, колли Мэннеринга вылетела из-под стола сгустком ликующего энтузиазма и радостно напрыгнула на Фроста, колотя хвостом по полу и разевая алую пасть.
– Чарли Фрост! Вот уж кого не ждал! – воскликнул Мэннеринг, отодвигая кресло от стола. – Заходи, заходи же – и дверь прикрой. Есть у меня подозрение, что, о чем бы уж ты ни пришел мне рассказать, для чужих ушей оно не предназначено.
– Лежать, девочка! – приказал Фрост собаке, стискивая ей морду, заглядывая ей в глаза, трепля уши; очень довольная, колли прянула назад, приземлившись на все четыре лапы, затрусила обратно к хозяину, развернулась, плюхнулась на пол, прикрыла нос лапами и скорбно воззрилась на Фроста из-под мохнатых бровей.
Фрост, как было велено, закрыл дверь.
– Как поживаешь, Дик?
– Как поживаю? – Мэннеринг развел руками. – Изнываю от любопытства, Чарли. Представляешь? В последнее время я только и делаю, что любопытствую. Насчет всего на свете. Ты ведь знаешь, Стейнз так и не объявился – исчез, как в воду канул. Мы с Холли ущелье обшарили из конца в конец, хотя какая из нее ищейка. Дали ей платок понюхать, она пулей прочь – и тут же обратно, ничего не нашла. Да-да, мне крайне любопытно. От души надеюсь, ты принес какие-никакие новости или, может, скандальную сплетню-другую, если новостей не случилось. Право слово, эти две недели ужас что такое! Давай снимай пальто – да-да, – ох, забудь ты про дождь! Ну, подумаешь, водичка – Бог свидетель, нам пора бы уже к ней привыкнуть.
Невзирая на ободряющие слова, Фрост осторожно повесил пальто так, чтобы не задеть одежды хозяина и чтобы с него не капало на Мэннеринговы галоши, выставленные под вешалкой; каждая была снабжена распоркой для обуви и сияла глянцевой чернотой. Затем гость не без робости снял шляпу.
– Гнусный денек выдался, – промолвил он.
– Да ты присаживайся, присаживайся, – пригласил Мэннеринг. – Плеснуть тебе бренди?
– Если сам будешь, то и я выпью, – отозвался Фрост: такова была его неизменная стратегия в вопросах еды и питья. Он присел, уперся ладонями в колени, огляделся по сторонам.
Кабинет Мэннеринга располагался над фойе оперного театра «Принц Уэльский»; оттуда открывался роскошный вид поверх полосатого навеса на Ревелл-стрит, и дальше за нею – на открытый океан, что просматривался между фасадами переднего ряда домов как сине-серая лента, порою отливающая зеленью, а сегодня, сквозь дождь, бело-желтая, – вода вобрала в себя цвета неба. Дизайн помещения задумывался как зримое свидетельство богатства хозяина, ведь Мэннеринг, будучи директором оперы, имел еще несколько источников дохода: как сутенер, и как шулер, и как акционер, и как магнат-золотопромышленник. Во всех этих «профессиях» он демонстрировал поразительную способность к извлечению прибыли – особенно же той, что плохо лежит, – мастерски наживаясь на чужих грешках. Об этом недвусмысленно возвещала меблировка кабинета. Стены были оклеены обоями, все комоды и шкафчики натерты маслом; на полу лежал плотный турецкий ковер; хмурый керамический бюст в римском стиле служил книгодержателем; под окном в стеклянном ящичке были выставлены три черные бабочки, каждая – размером с раскрытую ладонь ребенка.
