Дальше пошло непонятное. Изображение мелькало быстрее и быстрее. Коренастые узкоглазые лучники на маленьких мохнатых степных лошадках… Средневековые города… Соборы с острыми шпилями… Какие-то люди в белых балахонах поднимаются на сложенные поленницы с радостными и просветленными лицами… Костры, рыцари с мечами, горящие дома… И всюду кровь, кровь…
Да уж, что правда, то правда. Мир никогда не был уютным местом для жизни. Но неужели все это случилось только потому, что много лет назад здесь, в Сафате, заживо замуровали несчастного ребятенка?
— Да, так оно и есть, — Жоффрей Лабарт устало и печально кивнул, будто прочитал его мысли, — это был не просто ребенок.
— А кто же?
— Божье Дитя. Раз в тысячу лет — иногда немного раньше или позже — в мир приходит Божье Дитя. Приходит ради того, чтобы донести Благую весть до людей. И мир благословен, пока Дитя живет среди нас.
Олег вздохнул, с трудом подавляя зевоту. Ну вот, пошла религиозная мутотень!
— Благую весть? О чем?
Лабарт нахмурился, зачем-то посмотрел на свои пыльные изодранные сандалии и честно ответил:
— Я не знаю.
В самом деле, о чем мог бы поведать миру ребенок, убитый собственным отцом в трехлетием возрасте?
— Да, чужак, это повторяется снова и снова. Господь наш Иисус Христос пришел к людям, чтобы научить их праведной жизни, а не затем, чтобы быть распятым! Вот самая главная из тайн, которую узнали несчастные монахи в монастыре Альби. Тогда у людей появилась надежда жить по-другому. А потом Дитя погибло, и Бог отвернулся от нас. Мои братья сражались яростно… и безнадежно, ибо исход нашей борьбы уже был предрешен здесь, в Сафате.
Кристалл засверкал неровным, пульсирующим светом. Крупным планом появилось лицо бородатого загорелого мужчины лет сорока.
— Это Пьер-Роже де Мирпуа, мой духовный отец и восприемник. Уже после взятия Монсегюра, последнего оплота верующих, в ночь перед массовой казнью, он устроил побег троим Совершенным, троим юношам из благородных семей. В их числе был и я. Мы должны были пробраться в заброшенные каменоломни и спрятать наши реликвии — обрядовые чаши, тайные священные книги, а главное — Око Света.
— А кто такие эти… Совершенные?
— Это люди, которые полностью отказались от соблазнов мира и посвятили себя Богу.
— Монахи?
Жоффрей Лабарт досадливо поморщился:
— Нет, конечно. Смотри.
Глаза не сразу привыкли к темноте. Постепенно изображение слегка прояснилось, но все равно было темным. Стены из грубо обтесанного камня, зарешеченные маленькие окошки под самым потолком… Тюрьма? Да, похоже. В самом темном углу, подальше от окон, столпились люди. Вид у всех бледный и изможденный, многие ранены. Но их лица удивительно строги, сосредоточенны и одухотворенно-прекрасны. Похоже, что все они, и старые и молодые, заняты каким-то очень важным делом, которое заставило их позабыть и страх, и усталость, и боль.
В центре импровизированного круга стоят на коленях трое молодых людей, почти подростков. Тот, смуглолицый (как бишь его звали? Пьер… Роже… А дальше? Все равно не выговоришь), стоит перед ними, воздев вверх руки. Губы его беззвучно шевелятся.
Наконец он закончил молиться. Голос его гулко звучит под каменными сводами. Обращаясь к коленопреклоненным юношам, он строго и торжественно вопрошает:
— Братья мои! Желаете ли вы принять нашу веру?
Нестройно, вразнобой звучат ломающиеся молодые голоса:
— Моли Бога обо мне, грешном, чтобы привел Он меня к благому концу и сделал из меня доброго христианина.
Священнослужитель снова воздел руки к небу, и на секунду показалось, будто и нет у него над головой каменного серого потолка, и будто не в тюрьме он, а в храме.
— Да услышит Господь Бог моление ваше, и да соделает из вас добрых христиан, и да приведет вас к благому концу. Отдаете ли вы себя Богу и Евангелию?
— Да, отдаем.
— Обещаете ли вы, что отныне не будете вкушать ни мяса, ни яиц, ни сыру, ничего животного — только водное и растительное, что не будете говорить неправду, не будете клясться, не будете вести развратной жизни, не отречетесь от веры из боязни воды, огня или другого наказания?
На краткий миг повисла тишина.
— Обещаем.
— Помолимся же, братья и сестры!
Все присутствующие опустились на колени. И — странное дело! — Олег увидел радость на лицах этих мужчин и женщин. Строгие черты смягчились, морщины разгладились, многие женщины, улыбаясь, украдкой вытирали слезы умиления.
— В начале было Слово…
— Что это было?
Жоффрей Лабарт чуть помедлил с ответом.
— Consolamentum. Обряд посвящения. После такого… не страшно умирать.
Изображение снова замутилось, но вскоре появилась другая картина.
Площадь, залитая солнцем. Повсюду сложены огромные поленницы дров. Вооруженные люди выводят пленников, привязывают их к столбам, и вот уже костры запылали. Смуглолицый священник поднял руку и, перекрывая треск огня и шум собравшейся толпы, крикнул своим товарищам:
— Возлюбленные братья и сестры! Будьте тверды в вере своей! Сегодня же мы будем со святыми в раю!
