— Юрьевский сдаст меня, Алексиус, — сказал он глухо. — Он расскажет, что я участвовал в его махинациях. Что я поставлял ему прототипы и работал на него. Что я… Я не могу этого допустить, Алексиус. Ты понимаешь? Будь я один, но у меня же семья… У тебя самого теперь есть близкие. Ты должен понять меня.
Я застыл, не веря своим ушам. Нет, конечно, у меня не раз возникали подозрения, но я не ожидал, что Стагнис вот так просто выложит все сам.
Я уставился на него, и всё во мне молчаливо говорило: понимаю. Но не принимаю.
— Предположим, я смогу это сделать, хотя это почти невозможно, — проговорил я. — Чтобы ты… что? Чаю с ним попил? Подкорректировал его психоэфирно? Вычистил воспоминания? Убрал пару неудобных истин из его головы?
— Я знаю, что это ты вытащил Юрьевского из плена и привез в Питер, — глухо ответил профессор. — И представляю, каких усилий это тебе стоило. Знаю, что прошу слишком много, но черт возьми, Алексиус, дело в моих детях!
Я резко к нему развернулся.
— А когда ты влезал в заговор, о детях не думал? — прошипел я.
— Тогда их еще не было и в проекте. Помоги мне. Мне нужно только чтобы он молчал о моем участии! — Толстой шагнул ближе. — Я не хочу, чтобы моя работа погубила детей. Я был глуп, признаю. Я верил, что контролирую процесс, что это они от меня зависят… Но Юрьевский — он… он давно не тот, кем был раньше. Я ошибся в нем. Ведь изначально его цели были благородными… Я просто выбрал не того.
Впервые я видел Стагниса растерянным. Бывший боевой товарищ, всегда уверенный, всегда знающий больше, чем показывал, теперь стоял передо мной и боялся. Но не за себя. Не за тело. А за имя. За лицо. За то, как будет выглядеть в глазах собственных детей.
Я покачал головой.
— Прости, Стагнис. Даже если бы я хотел помочь, уже не смогу. Путь в Петропавловку сейчас охраняется жестче, чем покои Императора. Мой статус высок, но не настолько. Доступ имеют только государь, великий князь и те, кто ведёт допрос.
Я солгал. Я мог бы пробиться. Через три звонка и один приказ. Но я видел: Толстой даже сейчас чего-то мне не договаривал. И я слишком хорошо знал этот его взгляд — взгляд, в котором правды было не больше, чем в истеричных манифестах Павловичей.
— Алексиус… — голос его сорвался. — Это ведь я тебя когда-то вытащил из-под обвала на Южной границе. Ты мне обязан.
Я кивнул.
— Обязан. За жизнь — обязан. Но не за правду. И не за Юрьевского.
— Что ж, я должен был попытаться.
Он молча смотрел на меня ещё мгновение, затем резко развернулся и ушёл в ночь, не обернувшись. Его фигура растворилась в тумане, и мне показалось, что он уходит не просто от меня — от самой Империи, в которую когда-то верил.
Я остался стоять на мостовой, прислушиваясь к глухому гудению Невы под расколотым льдом.
А под кожей шевелилась нехорошая уверенность: Стагнис не оставит это просто так.
Юсуповский дворец, сверкавший огнями и отражающийся в воде Мойки, казался пришельцем из другого века — века роскоши, парадных карет и вальсов при свечах. Уже у подъезда стояли нарядные лакеи в темно-зеленых ливреях с золотыми гербами. Мокрые хлопья снега, падавшие с неба, тут же таяли на разогретой дорожке, по которой медленно шли гости бала.
— Николаев! Черный Алмаз! Это он!
— Все-таки явился…
— Конечно, явился! — шептались за моей спиной. — Ведь поговаривают, что его Дом скоро объединится с Юсуповыми…
Я пришел чуть позже назначенного времени — нарочно. Предполагал, что к моему прибытию бал уже развернется в полную силу, и мне не придется участвовать в слишком длинных приветствиях и церемониях. И едва я перешагнул порог главного зала, как оказался словно в другой реальности.
Бальный зал дворца Юсуповых сиял и сверкал так, что глазам стало больно. Высокие своды потолка терялись в позолоте лепнины, где между орнаментами вились северные олени и стилизованные корабли — тонкая отсылка к культуре шведов, в честь которых устроили бал.
Люстры из венецианского стекла, специально привезённые из Италии ещё при прадеде нынешнего князя Юсупова, отражались в безупречно отполированном паркете. Вдоль стен стояли пальмы в серебряных кадках, а между ними — зеркала в резных рамах. С «неба» неторопливо падали искусственные сверкающие снежинки.
— Алексей Иоаннович! — издалека поприветствовал меня Феликс Феликсович старший. Я подошел ближе и церемониально поклонился.
— Ваше сиятельство, превосходный праздник. Уверен, кронпринц и его сестра восхищены вашим гостеприимством.
— Надеюсь, — улыбнулся мне князь. — Наслаждайтесь вечером, ваша светлость. Я передам детям, что вы явились. Они будут рады вас видеть.
— Феликс, как я понимаю, уже вернулся из Стокгольма?
Старший Юсупов усмехнулся и скользнул взглядом по толпе гостей, среди которой плыла его супруга княгиня Лионелла.
— Разумеется, вернулся! После всего, что он там устроил…
Я подавил улыбку. Видимо, мой друг и правда слишком буквально воспринял просьбу посла поставить Стокгольм на уши. Впрочем, в чем младшему Юсупову не откажешь — так это в изобретательности. Впрочем, судя по всему, это была фамильная черта…
