Она ещё что-то хотела добавить, но в это время раздалось громкое воронье карканье. Государыня вздрогнула. Посмотрела на верхушки деревьев.
– Кыш, проклятая, напугала! В собственном парке спокойно не могу посидеть, – проворчала она. Её взгляд скользнул по верхушкам деревьев, однако самой возмутительницы тишины видно не было.
– Где ты, птица подлая?
И за её спиной ворона с утроенной энергией опять заголосила: «К-а-р-р, к-а-р-р». Разгневанная такой беспардонностью, Екатерина вскочила.
– Чтоб ты сдохла, дура безмозглая, – закричала она.
Раздался громкий хохот. Из кустов выпрыгнул Потёмкин и, переваливаясь с ноги на ногу, словно хромая бегущая по земле ворона, с пронзительным карканьем запрыгнул на скамью.
– Тьфу… Всё дурачишься, батенька, – попыталась было сердито отчитать Потёмкина Екатерина, но не сдержалась и от души расхохоталась. – Ну копия вороны. Ну чем не большой ребёнок?!
И тут, словно по заказу, откуда-то сверху, серебряной дробью рассыпалась соловьиная трель. Екатерина недоверчиво посмотрела на Потёмкина.
– Теперь не я, душа моя! Боюсь, у меня так не получится. Самочку соловей зовёт, слышишь, Катенька! Нашёл, застолбил место и приглашает подружку: «Давай, – говорит, – гнездышко создадим. Весна, лето впереди». Вот и мы давай присядем.
Влюблённая пара сидела молча. Птицы продолжали резвиться.
– Зима, Гришенька, прошла. Медленно – для самых несчастных, чуть быстрее – для менее счастливых, быстро – для почти счастливых, – щурясь от солнца, томно, с некоторой ленцой в голосе произнесла Екатерина. Затем, будто что-то вспомнив, усмехнулась и добавила:
– И уж совсем быстро для медведей. А что им, Гришенька?.. Спят себе зимой в берлогах с лапой во рту. Если философски смотреть, весна, Гришенька, не только время для соловьёв гнезда вить, а и для людей надежда на тепло, на солнышко и зелень, а потом опять лето – короткая прелюдия к дождливой осени, за которой неумолимо подкрадётся зима и холод. И снова всё повторится… И так до бесконечности…
– Весна-то ладно. А счастливых-то пошто пропустила, душа моя, – прикрывая от солнца рукой здоровый глаз, с ленивой усмешкой произнёс Потёмкин.
– Друг мой! Счастливых людей настолько мало, что не стоит их помещать впереди медведей: обидятся и те, и другие. И потом, они ведь потому и счастливые, что не берут в голову проблемы несчастных. Для них любое время года – благодать.
Потёмкин расстегнул кафтан, рубашку и сидел, блаженно раскинув руки, оголённой грудью впитывая весенние лучи. Забытое за зиму ощущение тепла, лесных запахов и природная тишина разморили, клонили ко сну. В полудрёме и с некоторой ехидцей Потёмкин спросил:
– И много ль подле тебя таких счастливчиков?
– Как знать… есть, наверное. К примеру, сын мой. Не видит, точнее, не хочет видеть проблемы. Спит и видит себя на престоле. В уши ему жена его, Панины и прочие дуют, не успокоятся никак. Павел в отца – Пруссию любит, а не понимает: правитель подобен ветру, а народ – траве. Куда дует ветер, туда гнётся трава. Но народ, а уж русский-то тем более, нельзя долго гнуть в непотребную для него сторону. Не сломается, а силу наберёт и выгнется так, что никто сверху не удержится. Не любит наш народ пруссаков, не любит. Говорила об этом не раз ему, бычится, молчит, вроде согласный со мной, а сам губы сжимает и глаза отводит. Вижу: не согласен в душе. Тобою недоволен, опять же. Ты, Гришенька, поаккуратней с ним; Павел – наследник престола, как всё сложится далее, поди, знай…
Потёмкин криво улыбнулся, но промолчал. Екатерина вздохнула, посмотрела на Григория тем взглядом, которым мать глядит на своё неразумное ещё чадо, – с любовью и тревогой.
– Радуйся, Гришенька, верь и надейся. Поскольку все люди на земле нашей грешной гонятся за одним и тем же – за счастьем. Каждый хочет урвать себе кусочек оного. Так что не обольщайся, друг мой, вероятность того, что ты его обретёшь и станешь истинно счастливым, – крайне ничтожна. Раздели единицу счастья на число людей, живущих на земле… Вот видишь?!.. Не надо быть профессором Гольдбахом, чтобы догадаться о результате, который и подсчитать-то невозможно. А представь: вдруг получишь его под конец жизни?! И подумаешь: а стоят ли все мучения и лишения этого мизерного кусочка счастья, а? Лучше радуйся тем дарам, которые предлагает сейчас Господь тебе.
– И ты, мой ангел! Чай, не последняя на этой земле. Счастье, говоришь?! Оно разное у всех, Катенька. Корочка хлеба для голодного и тыща рублёв для богатого – всяк одинаково возрадуется, всяк счастлив будет по-своему. А дай эту тыщу нищему, а корку богатому: один от такого счастья аль сопьётся, аль ограбят его, да ещё жизни лишится, другой – напрочь обидится. Вот и ты уразумей, душа моя, счастье-то у всех своё, только ему и понятное. Как же его делить на всех? Разное оно. Кому нужно чужое счастье?..
Лицо Потёмкина стало серьёзным и немного грустным. Он осторожно взял в руки ладонь Екатерины и, глядя ей в глаза, очень тихо, почти шёпотом произнёс:
–Ты моё счастье, и ради него я согласен на лишения. Жизнь моя принадлежит тебе, любовь моя!
