Вот уже прилетели грузовые корабли, которые привезли омеговозки для перевозки омег и детей к оазису, жеребцов эмиров, и даже кобылку старшего брата Бусинки. Та капризная лошадка устроила при выгрузке настоящее представление, изрядно потрепав нервы своим конюхам. Ее сразу определили в соседний денник с Подружкой, трезво рассудив, что двум кобылкам будет спокойнее друг с другом.
Подружка к тому времени уже совершенно освоилась в конюшне и довольно всхрапывала, когда, норовя познакомиться, к ней тянулись все жеребцы в конюшне. Она оказалась не только дружелюбной, но и очень смышленой лошадью. Подружка быстро научилась клянчить лакомства у конюхов и с благодарностью принимала подношения от маленьких альфят, которые прибегали проведать самую маленькую лошадку в конюшне.
Подружка очень спокойно воспринимала, когда ее седлали, и даже не думала показывать норов своему наезднику в длинных черных одеждах, хотя возможной причиной такой покладистости были сладкие яблочки, которыми ее наездник угощал до и после поездки. Теперь Серенити каждый день после обеда ездил верхом, вспоминая свой опыт наездника и приноравливаясь к характеру кобылки. Ездить с орленком на наручи и управлять Подружкой одной рукой и ногами было ему в новинку, и это был полезный опыт для всех троих: кобылки, орленка и, главное, омеги.
Орлица Алели выросла в достаточно крупную птичку, которая норовила клюнуть любого, кто слишком близко приближался к папочке-кормильцу. Альфы, привыкшие к такому телохранителю омеги, только посмеивались и старались не приближаться. У орлицы теперь вокруг лап были путы, которые омега придерживал рукой, чтобы птенец не свалился под копыта лошади. Алели пыталась взлететь и часто, когда Подружка прибавляла шаг, расправляла свои крылья с перьями светло-кофейного цвета и пронзительно кричала, требуя, чтобы ее отпустили. Ей вторил Орел Джабаля. Эти пронзительные крики орлов нервировали всех соколов в вольерах. Поэтому охотничьих соколов вывезли в лагерь первыми, еще до того, как им организовали в песках оазиса вольер с навесом.
Обо всем этом Серенити узнавал от альф, которые с удовольствием рассказывали ему обо всем происходящем. Или от Захи, который с не меньшим удовольствием приносил свежие новости, которые ему докладывали слуги. Серенити понимал, что день праздника приближается, а следовательно, родители скоро будут рядом. И это значит, что пришло время исполнить обещание, данное селафь.
Утром получилось не думать о том, что произойдет этой ночью. Абаль встречал приехавших учителей. Он раздал им ключи от домов, где они будут жить, и радовался, что жители приветливо встретили молодых специалистов, будто своих родственников. Помогли им доставить их багаж, а затем под их руководством разгружали учебники, ещё пахнущие типографской краской, стопки плотно связанных тетрадей, коробки с канцелярскими принадлежностями. Абаль стоял в окружении охраны, за его спиной возвышался муж, который следил за всем с нескрываемым интересом.
Пока они ехали домой, Серенити впервые остро ощутил, как близко сидит муж. Какие горячие у него руки, которые время от времени прикасались к нему, поддерживая и поправляя. Как их бедра разделяет всего лишь тонкая ткань, и когда эмир отдавал отрывистые короткие команды своим воинам, то дрожь от этого властного голоса волной спускалась по позвоночнику. Когда они вернулись во дворец, и Джабаль протянул руки, принимая своего супруга, то Серенити замешкался прежде, чем положить ему руки на плечи. Почему он раньше не замечал, насколько интимны эти жесты? И как по-разному, оказывается, можно снять с седла. Отец всегда подхватывал его под мышки и ставил на ноги, а муж всегда вначале прижимал к себе, позволяя обнять себя за шею, и только потом отпускал.
- Что случилось, хабиби? - Джабаль вглядывался в тревожные глаза. - Ты переживаешь о встрече со своими родными? Ну, конечно, ты ведь не расставался с ними раньше. Не переживай, душа моя, все будет хорошо.
Серенити впервые задержал свои руки на плечах мужа, не торопясь покинуть его объятия. Он набрал воздуха, как перед прыжком, и прошептал в самое ухо альфы:
- Останешься сегодня после ужина? - Серенити ослабил руки, позволяя поставить себя на землю, но так и оставил их, прижатыми к груди мужа, дожидаясь ответа. Увидев, как тот удивленно поднял брови, решил пояснить. - Ты спишь в казарме, как холостяк, это не хорошо, что люди подумают?
- Хорошо, буду ночевать в гареме, - Джабаль улыбнулся краешком губ. У Серенити внутри, будто, узелочек развязался, так стало легко на душе. И как он раньше не замечал этой давящей тяжести?