— Как ты определил? — снова поинтересовалась Доня. — Шурик, поясни…
— А че пояснить-то?! Кто еще по такой дороге попрется за березовкой? Сапоги дороже обойдутся. А Черемховка рядышком.
— Наши? — удивился Витька. — Неужто наши?
Доня прошла по колочку, кой-где подправила Витькины «бинты». Аккуратная она была, Доня-то. Настена Петрова после похорон мужа Парфентия всю свою заботу направила на приемную дочь. Научила ее нехитрой деревенской науке стирать, штопать, стряпать, сажать огород. И не потому, что трудно было одной управляться. А для того, чтобы не чувствовала себя Доня в доме приемной. В черемховских домах родных детей рано обучали крестьянской азбуке, а приемных порой не к делу и жалели: «Пускай поспит-понежится, сиротиночка ведь, я свово Васятку разбужу, корову проводит…» И правильно вроде, а приемному обида: «Я тоже могу!» Настена стала брать Доню и на ферму, знакомила с коровами — коровы ведь тоже имеют свой характер, и, прежде чем подойти к ней с подойником, надо свести знакомство. И Доня как-то сразу потеплела к Настене, называя ее сейчас не мамой Настеной, а просто мамой.
Шурик обернулся до деревни быстро. Шустрым он рос, Шурик-то. Без отца рос — дядя Гриша лишь временами наезжал проведывать, а жил то в районном центре, то в областном, то вообще скитался бог знает где. А без отца любой мужичок в доме — хозяин. И крыльцо подправить, и чувал-дымоход от сажи почистить, и прясло починить — мало ли дел в деревенской усадьбе.
В костре Шурик испек печенки. Удачными вышли — корочка прожаристая, тонкая, талинкой смахнул с нее уголек и стал разламывать на куске бересты картофелину.
— «Роза», — сказала Доня, определив сорт картошки на вкус.
— Скажи на диво! — удивился Шурик. — У картошки девчачье имя.
— Зря ты ее взял, — строго продолжала Доня. — Хрушкую «розу» на посадку берегут.
— Какая отличка? — лениво отозвался Шурик.
— Есть отличка, — наставляла истинно деревенского жителя Доня. — «Розу» разрезают на глазки, и она вырастет не хуже цельной. И к нашему чернозему она самая подходящая…
Шурик даже глаза свои округлил: вот те и возьми эту ленинградку за «рупь с полтиной»: знает, что «хрушкую», крупную то есть, «розу» на глазки режут.
— Или у вас «розы» полнехонька яма? — продолжала строжить Доня.
— Последняя, — ответил Шурик, остужая на ладони дымящуюся половинку.
— А чем садить будете?
— У Сиренчиковых купим.
Шурик вдруг вскочил с земли, встал в позу продавца картофеля и зашепелявил совсем как Марь-Васишна:
— «Дешево-крошево: тва рупли за килограмм!»
Доня и Витька расхохотались — ловко Шурик изобразил эту вечную деревенскую торговку:
— «Подходи, народ, червонцы вперед!» — Щас видел, снова на базар покатилась с бидоном.
— С бидоном? — спросил Витька. — С коричневым?
— Цвет не заметил, только слышал — что-то в нем булькотит, и вместо крышки горло полотенцем завязано.
Витька встал с теплой, прогретой костром земли, минуту постоял, раздумывая, потом резко направился к тальнику, в который бросил крышку. Нашел ее, отмыл от глины. И, подойдя к кострищу, сказал:
— Сиренчиковская.
— Откуль ты взял? — не поверил Шурик.
— С каемкой… Коричневая, с двойной каемкой…
— Мало ли крышек с двойной каемкой, — сказала Доня. — У нас тоже такая…
— А вот это что? — тихо спросил Витька, поднося крышку к самым глазам Дони.
— Царапины какие-то…
— Это я в прошлом месяце обрат от них носил и на крышке иглой отмечал литры, чтобы Марь-Васишна ненароком не надула.
— Теленку? Теленку обрат-то? — спросила Доня.
— Какому теленку, себе!
Витька начал быстро натягивать фуфайку.
— Ты куда, Витя? — спросила Доня, не понимая причины его резкого ответа. И почему он фуфайку натягивает — тоже не понимала. Ведь в костре еще полным-полно печенок.
— В центр, на базар!
Все, от мала до велика, называли главное село района центром. «Еду в центр», — говорили. «В центре вчера ситец продавали». И все было ясно, особенно для ребятишек окрест лежащих деревень. Другого центра для них на земле не существовало, не считая Москвы, конечно. В центре был деревянный двухэтажный дом, в котором размещались разные учреждения. Напротив, на площади, стояла трибуна. Мимо нее по праздникам проходила расцвеченная флагами колонна школьников и рабочих МТС, ремонтного и обозостроительного заводиков. Иногда впереди колонны степенно катили на собственных мотоциклах знатные люди, за ними сосредоточенно крутили педали велосипедисты. В «велосипедную команду» доступ был свободным, только имей чистый, украшенный красными бантиками велосипед.
