Серафима не ответила, словно не слышала слов матери. Сидела она, низко опустив голову, словно ей, а не матери сейчас предложил занять стул председатель.
— Не забудешь?
Серафима кивнула.
— Ну, Евлампий Александрович, давай, коль надумал, — обратился к Ставрову Макар Блин, подождав, пока Марь-Васишна устроится на стуле. Усаживалась Сиренчикова, словно гусиха в пестерь.
Подались из задних рядов поближе к сцене Витька, Кито, Шурик и Доня. Но на краешек скамейки, что стояла у окна пустой — вдруг заявится какой припоздавший большак! — присела только Доня.
Ребят не пропустили — нечего ходить взад-вперед, когда дело началось. Тем более мальцам.
Рассказ Евлампия был скупым и всегда одинаковым:
— Командир наш в то время был хохол Ильяшенко, вот. Подошли мы в то время как раз к Днепру, вот. Днепр — река ниче, попроворней нашей Миассы раз в пять, вот. Хохол Ильяшенко в то время и показыват на Днепр: «Станишники, кто на тот берег переплывет, тот и херой!» Букву «гэ» он не выговаривал. Ну я и поплыл, не один, конешно, с ротой вместе, вот. Думал, утону, ниче, обошлось. Ну и наградили, вот.
Тут вмешалась бабушка Витьки, Марфа Демьяновна. Любила она слушать фронтовые рассказы за чаем или на завалинке. Слушала внимательно, запоминая. А на следующий день пересказывала на свой лад побасенку-чудинку, да с такими завертушками, что сам автор удивлялся — надо же как складно и интересно выходит.
И сегодня вступила в разговор Марфа Демьяновна — больно обидно ей стало за куцый рассказ Евлампия. У человека вся грудь в орденах и медалях, а он: «Переплыл, вот и херой».
— Евлампий Александрович, а ведь в то время война была, — начала издалека Марфа Демьяновна.
— Ну, знамо дело, была, я не отрицаю, вот.
— И на правом берегу — немчура…
— И это не отрицаю.
— Сильно укрепился немец на Днепре, на три ряда свои стрелецкие закутки нарыл, — со знанием дела объясняла Марфа Демьяновна.
— Ну, доты, дзоты, ясное дело, — подтверждал Евлампий. — Минные поля…
— И ты переправлялся под стрельбой… Вода кипела, ага?
— Стреляли, конечно, в то время, вот. Война… Как без стрельбы?..
— И на плоту стояла пушка…
— Стояла, где ей еще стоять, если она ко мне приписана, а я к ней.
— И под стрельбой вы хворсировали, — смело выговаривала Марфа Демьяновна военные слова.
— Причалили, конечно, коль оттолкнулись от берега. Не плыть же в море по течению.
— А «пятачок» сколько ден держали? — смело бросала Марфа Демьяновна.
— Скоко нужно, стоко и держали. Нам на тот свет не к спеху было.
— Немецкие крепости на Днепре были сготовлены в надежде попридержать нашу армию? — совсем оглоушивала слушателей Марфа Демьяновна знанием военной стратегии.
— То немцы считали, а мы их арифметики не придерживались! — взмахивал культей Евлампий. — Мы по собственной таблице умножения ворогов щелкали.
— Ну вот и расскажи обстоятельно, — подводила Марфа Демьяновна.
— Марфа Демьяновна, я же отчитывался: командир наш был в то время хохол Ильяшенко. Подоспели мы в то время как раз к реке Днепру, вот. Хохол Ильяшенко в то время и показыват на Днепр: «Станишники! Кто на тот берег переплывет, тот и херой!» Ну я и поплыл, не один, конешно, с ротой вместе, вот. Думал, утону, ниче, обошлось. Ну и наградили, вот, — точно, как и в первый раз, пересказал Евлампий и умолк.
Поняв, что сегодня Евлампия не разговорить, Марфа Демьяновна отступилась. Посмотрела на Ивана Мазеина.
— Иван, у тебя ведь тоже есть че поведать. Расскажи, как ериктивные снаряды возил.
— Возил и реактивные, — улыбнулся Мазеин. — Я, Марфа Демьяновна, за войну только птичье молоко не возил, а так все в кузове перебывало.
— Ну дак давай, с рисунками и завитушками.
— У тебя, Марфа Демьяновна, складнее выйдет.
— Тоже верно, — согласилась Марфа Демьяновна. — А было дело так: в сорок четвертом году, на Николин день, стояли на позиции, у «катюшек» хвостатые ериктивки, а рядышком, в Ивановой машине, дополнительные, на второй заход по немцу, значит, лежат. А тут возьми да немцы и заговори. Все по щелям да ямам попрятались, а наш землячок не любитель был окопчики копать. Добровольными могилками он их прозвал. Сидит в кабинке, покуривает, смотрит, как немецкие минометы бьют. Тут возьми да и придись по его кузову. Зажглись ериктивки, зашипели, огнем их хвосты почали пластать. Видит наш земляк, худы дела, соскакиват с кабинного диванчика — и в кусты, токо шишки завыли. А один хвостатый за ним, по пятам вдогонку. Земляк, ровно заяц от лисы, вензеля выписыват, а ериктивка не отстает, шипмя шипит, а не отстает. Добро бы, бежать при полном параде, а то ведь у земляка и ремень и пуговицы осколками срезало начисто. Бежит, штаны придерживат…
«Столовая» встретила завиральник Марфы Демьяновны добродушным смехом. До слез смеялся и сам Иван Мазеин.
— Ежели ты, Иван, не обижаешься, дак я дале поведу…
