На сад, когда у него был низенький плетень со множеством дыр для зайцев, ребята вроде и внимания не обращали. Спокойно проходили мимо на рыбалку даже тогда, когда из-за защитной тополиной полосы тянуло запахом спелых слив. И стал бы сад вроде поля с горохом — раз попробовал, охотку сдернул, и спокоен, не приди Макару Блину в голову мысль заменить низенький плетень высоким, крепким, в два человеческих роста, тыном. Это сразу заинтересовало ребят. Нет-нет да и появлялось желание перепрыгнуть тын на длинной тычке из-под хмеля. Тын простоял недолго — как на грех повалило его ураганом. И снова бы мир и спокойствие воцарились в саду, не приди Макару Блину новая мысль — пустить вдоль изгороди собак. Откуда-то привезли двух овчарок. Говорили, что они ученые, сыщицкие. И вправду, овчарки еду брали только из рук сторожа. Вдоль яблоневых рядов натянули проволоку, и гремели по ночам собаки цепями. Об овчарках рассказывали небылицы. Будто они с самой границы, только списанные за норовистый характер. Будто по запаху могут определить вора. И воров среди ребят не было, никто не собирался воровать в колхозном саду, но коль воздвигли такую загородь, да сыщицких псов привезли, да сторожа вооружили берданкой, заряженной, по слухам, солью, то интерес к саду сразу возрос. В то время ведь полыхала война. В кино тоже войну показывали. И в газетах писали о войне, об отцах. Отцы через минные поля проходили, реки под огнем форсировали, а тут какой-то несчастный тынишка да списанные с заготзерновских складов брехалки! И пошло. И поехало. Кто кого перехитрит — председатель ребят или они его. Макар Блин окружает сад вспаханной контрольной полосой, совсем как на границе, заводит сантиметровую линейку и толстую тетрадь в коленкоровом переплете, измеряет оставленный след, а по вечерку приходит в дом и сравнивает отпечаток с оригиналом — ребята у деревенского чеботаря узнают размер сапог председателя, из старых ошметков шьют точно такие бахилы и в них преодолевают коварную полосу: не будет же голова свой размер записывать, зарисовывать в тетрадку.
С переменным успехом борьба шла все военные годы. После победы немного поутихло. Как-никак отцы вернулись. И наверное, совсем бы потеряли интерес к «операциям» — так называли набеги, — не поставь Макар Блин в саду вышку. Высокую, по всем правилам сбитую из жердей вышку. Тут оживились даже бывшие фронтовики. И опять же не за фруктами, а из интереса. Ходили-крались днем, при свете. И сторож сейчас не громыхал: «Стой, окаянный, стрелять разрешено!», а кричал проносящимся, совсем сдуревшим от необъяснимой радости и ухарства мальцам и большакам: «Петров, я тебя записываю!» И весело было на следующее утро слушать, будто перекличку роты, записной реестр, хоть каждая запись и означала, что в наказание будет списано в пользу колхоза пять трудодней.
Вот почему загадочно улыбался Витька, прослышав о легкой работе, которую подобрал председатель для Астахова.
— Ну как, Семен Никитич?
— Согласен.
— Где жить остановишься?
— Куда определите.
— В моем доме вторая половина свободна, можешь занимать.
— Благодарю.
— На двухрядке, случаем, не мастак играть? У нас гармонист был Иван Черемуха. А сейчас пошел музыкант: не то гармонь в руках держит, не то пилу поперечную.
— Могу маленько.
— Вот и дельно. На «борозде» повеселишь народ.
— Это можно, — согласился Астахов.
Витька был единственным из деревенской ребятни, кто ездил на базу получать новый автомобиль. Остальные поджидали машину у моста через Поцелуйку.
С криками «ура!» бросились к спускавшейся на деревянный настил трехтонке. Хоть и не положено было останавливаться на мосту, но что делать: забили дорогу — ни взад, ни вперед.
— Быстро в кузов! — скомандовал Астахов.
Упрашивать не пришлось. Карабкались по скатам, запрыгивали через задний борт, каждому хотелось занять место у кабинки. Не повезло Шурику. Он хотел было забраться в кабину, к Витьке, но откуда ни возьмись подъехал на Женкисте Макар Блин. Председатель протянул вожжи Шурику:
— Отведи на конник, выпряги и задай овса.
