Инвалид жил за рекой. В райцентре через Миасс был перекинут большой деревянный мост. К нему выходила и главная улица, отчего мост казался ее продолжением. Будто два узеньких дощатых тротуарика неожиданно решили соединиться в один широченный тротуар, внезапно вздыбившийся и зависший над рекой. В половодье сюда приходили стар и млад — посмотреть на ледоход; выпускники средней школы встречали после прощального бала солнце. Мост строили старые мастера в давние времена, когда, наверное, вода в Миассе была большой не только весной, но и летом, в сушь, а потому и постарались на совесть: высокие, сплетенные из кондовых лесин «быки» поднимали настил так, что казалось, под мостом может пройти огромный пароход, хотя Миасс отродясь не видывал пароходов, ни больших, ни малых, более того — по летней жаре так высыхал и мелел, что почти недоступен был и обыкновенным лодкам. И только вот здесь, у моста, синели своей глубиной редкие блюдца — брали песок для стройки, выбухали ямы, края их закрепились быстрым на рост красноталом. В этих блюдцах и купалась райцентровская детвора. Старенькими дырявыми половичками неводили чебаков. На удочки ловили ершей и мяскозобов. И хоть глубина ям была нормальной, нырять с моста редко кто отваживался: больно высоко! Да и на дне можно ткнуться о стояк, оставленный строителями.
Смело нырял с перил только предводитель райцентровских забияк парень со странным прозвищем Обчество. Был он высок и жилист, намного сильнее своих сверстников. В каждом классе сидел по два года. Шутил, сверкая зубами: «Обчество так желат, чтобы я добавошный год проводил с ним». Своих приятелей по набегам на сады и огороды звал не по именам, а одним определением-числительным: «Обчественник-первый, Обчественник-второй…» Витька не раз встречался с Обчеством. На лугу, куда по весне и летом ходили за диким чесноком и пучками-борщевиками. Поди-ка помайся, пока отыщешь и наберешь пучок дикого чеснока, когда на него похожа и краснодневка, и гусиный лук, и особенно трава, которая в зауральских лугах носит название «поросячий лук». И за пучками полазаешь по кустам, прежде чем нарежешь вязанку. Крапивой пожалишься, руки в кровь собьешь сухостоем, одежду порвешь, волосы засадишь репеем, если хочешь отведать луговой вкуснятины. А в войну так и единственной едой ребятне был этот чеснок и пучки. Но Обчество поступал иначе. Подсобрав ватагу, ждал на выходе с луга. Налетал как коршун. Отбирал все, не оставляя и тростинки, чтобы разговеться. Забирал и ножички, обыкновенные кухонные, взятые у матерей и бабушек под великое честное слово.
Пучками все «обчество» обжиралось. А его предводитель в насмешку начинал изгаляться: «Обчество-первый, ну-ка поднатужь животик, уркни стоко раз, скоко буков в фамилии этого пацана». И выбирал жертву. Выбранный должен был слушать урканье Обчества-первого и считать… Только тогда предводитель возвращал ножичек и ремень, которым стягивали вязанки пучек. Попался раз Обчеству и Витька. Справа — река, заросшая резукой, слева — болотина, позади — река, впереди — Обчество…
«Как фамиль?» — «Черемуха». — «Это, выходит, восемь буков…» — «Выходит, так».
«Нуте-ка, я сам поднатужусь, а ты считай… Правильно сосчитаешь, получишь свой ножичек и ремень…»
Не успел Обчество «поднатужиться», ударом ноги Витька опрокинул его. А сам бросился вправо, в острозубую резуку.
Не смог тогда Обчество его догнать: резуки побоялся. Но запомнил. В школе, сверкая своими зубами, говорил: «Дак скоко в твоей фамилии буков, восемь, ага?» После вечерней смены в темноту села черемховцы уходили из школы стайкой — Витька, Кито, Шурик, Доня в центре круга, с портфелями, — руки ребят должны быть свободные. Обчество провожал черемховцев до околицы свистом и матерками, но нападать остерегался — все знали, что Кито носит с собой заряженный пугач.
Получив от инвалида плату за малину, Витька деловито пересчитал деньги. Пересчитывал, разглаживая мятые рублевки, словно собирался их отнести не в картонную коробку, а на выставку. Инвалид даже рассмеялся: «Ну, парничок, и дотошный ты, как я погляжу!» — «Колхозные ведь», — ответил Витька, давая этим понять, что общественные деньги для него куда важнее, чем свои. Да своих Витька никогда и не имел. Не было принято в деревне баловать мальцов деньгами, большими или малыми. Только на кино, что шло в райцентровском кинотеатре, да на школьный чай. Так, мелочишка. А тут целое богатство! Завернул деньги в газету, перетянул ниткой и тщательно уложил в карман брюк. Карман зашпилил брошкой.
Шел по щербатому настилу моста неторопливо. Изредка хлопал рукой по стегну, на месте ли деньги. Так засмотрелся на отливающие синевой внизу блюдца, что не сразу расслышал насмешливый голос Обчества:
— Физкультпривет, Черемуха! Не узнаешь старых друзей… Нехорошо, даже, я бы сказал, плохо… А, Обчественник-первый?!
— Очень плохо, — поддержал предводителя Обчественник-первый.
Витька, не отвечая, попробовал обойти ватагу. Но путь ему преградили.
