Первый пятидневный план выполнили. И выручила сушилка. Сушка шла так споро, что сухое зерно едва успевали отвозить на станцию. Дивился Макар Блин умению Григория — никогда еще колхозная сушилка не работала так складно да ладно. В глаза своего восхищения не высказывал — все ж невеселая слава шла по пятам этого человека, приберегал хорошее слово на будущее: «Вот управимся, крепко поблагодарю!» Григорий по-прежнему не был членом колхоза. И никто его не был вправе заставить дневать и ночевать на сушилке, тем более что начальник райкомхоза снова появлялся и предлагал зайти в кабинет в девять ноль-ноль «по вопросу бани». Не позарился Григорий ни на твердую денежную зарплату, ни на более спокойную жизнь — в центре о его прежних делах знали куда меньше, чем в Черемховке. Как ему был в душе благодарен председатель! Уйди он сейчас с сушилки — кого на нее поставишь? Тут нужен человек со средним настроем в характере — не очень горяч, но и не вахлак. Иначе пережжет зерно или недосушит. И в том и в другом случае — плохо, большая скидка пойдет, а то и возврат. Колес в колхозе раз-два — и обчелся. «Мериканка» Ивана Мазеина исправно снует в Заготзерно челноком, словно не машина, а вечный двигатель. Ни одного отказа, ни одной остановки в пути — так он ее перед уборкой настроил. Новый ЗИС трудится. Но с ленцой шофер попался: час сидит — два курит. Норму выполнит, а на большее не заходится. «Додж» за большие деньги в местном ремонтном заводике подлечили, но он два дня с грехом пополам попылил и сдох. На лошадях тоже не далеко ускачешь. До Заготзерна самым быстрым шагом — день. Берет лошадка мало — мешков двенадцать-пятнадцать, а человека к ней приставь, едой обеспечь, о ночлеге подумай. Привезет он на станцию за такую даль зерно, а ему лаборатория от ворот поворот.
Осень повернула на гнилую сторону, и по телефонным разговорам с председателями соседних колхозов Макар Блин знал — у них много идет возврата. А в «Страну Советов» не вернулась с грузом еще ни машина, ни подвода, чем он несказанно гордился.
Глаза боятся — руки делают. Как ни трудно было с лета представить, что зерно по хлебопоставкам пойдет через сушилку, а вот предугадал председатель каприз природы. Свои записи за долгие годы перевернул, со старичками посоветовался, в районное бюро прогнозов наведался. И хорошо, что загодя подготовили сушилку.
Через неделю после начала уборочной засеверило. Ветер был так себе: чем-то шуршит, чего-то раскачивает, чем-то скрипит, а не дует нормально, как дуют в Зауралье весенние или зимние ветры — прямым-прямы, сильным-сильны. А этот с утра выскочит из Смородинного колка, вроде бы с северной стороны, а к обеду вдруг боковиком заделывается, а к вечеру и вовсе вкруговую несет лохматые тучи. И дождь не дождь. Летняк шарахнет — в получасье все водой берется. А этот точит, и точит, нудно, тоскливо.
Шурик, Вовка Мазеин входили в бригаду сушильщиков. Под низкими стропилами крыши, полусогнувшись, чтобы не стукнуться о поперечные балки, они железными пудовками — старинная мера, в которую входит ровно пуд зерна, — разносили влажную пшеницу, ровным слоем рассыпая ее, а подсушив, сгребали, подметали метлами под печи и снова, как древние сеятели, носились по каменному квадрату, щедро засевая его тяжелым, набрякшим от воды зерном.
Витька стоял у печей, следил, чтобы горело ровно, не перекаливало под и не остужало. Хорошие дрова сполыхали в несколько первых дней, сейчас из лесной деляны шел сырняк — осина. А когда кончилась и она, сказал Макар Блин:
— Давай, Черемуха, запрягай лошадь, бери меня в подмогу, и поедем по деревне, старые кряжи соберем.
Поехали они, собрали кряжи. Хозяева отдавали их без жалости: застарелый кряж не расколешь за просто так, а место занимает.
Смолистых кряжиков хватило всего на два дня.
Макар Блин весь извелся, придумывая, где бы еще расстараться дров для ненасытных печей сушилки.
И тут Витька предложил:
— Давайте спилим засохшие березы в Смородинном!
Поначалу ничего не ответил Макар Блин. Смородинный колок почитался повыше всего святого, потому как памятью по погибшим стоял на земле. А тут — спилим?! Конечно, березы сухие, почернели они от сиренчиковского топора, но ведь колок-то Смородинный! И прадеды его хранили, и деды, и отцы…
— Мы ведь все равно решили по осенинам новые березки подсадить.
— Ты, что ли, решил?
— Я, и Астахов, и все… Вы тоже были согласны…
— Согласен-то согласен, парень, но ведь колок-то Смородинный! Спокон веков не входили в него наши люди с пилой… Ну да выхода нет. Печи, ястри их, дрова ровно глотают. Действуйте!
Смородинный колок встретил Витьку и Астахова глухим молчанием. Березы стояли черные, и оттого казалось, что почернел и весь колок. Не было уже у него прежней, светящейся радостью улыбки, хотя и оставались на месте смородинник, некошеные поляны с сочной ягодой, яркоцветье боярки и калины, сторожкие черные купола муравейников, разбежавшиеся по мелколесью синявки. Мертвые березы поддавались пиле легко, будто сами ждали этого часа — стоять неживой тенью над всем живым никому не интересно.
