Дул попутный ветер, и лодка неслась быстро, оставляя за собой пенистый бурун. Дунка сидел на корме с трубкой в зубах и задумчиво смотрел вдаль, где на горизонте вставало солнце.
Мысль о том, что и его одинокая, прежде, казалось, никому не нужная жизнь может пригодиться людям, радовала и придавала старику новые силы…
Узнав, что я собираюсь сойти на станции Уська-Орочская, капитан Скиба попросил меня:
— Если встретите там орочей по фамилии Дунка, узнайте, не сородичи ли они Афанасия Ивановича.
— Разве его уже нет в живых?
— Нет. Старик умер пять лет тому назад. До последнего дня трудился. Утром вернулся с моря с богатым уловом рыбы, а вечером умер. Почувствовал себя плохо, лег на топчан и уже не встал. Мы хоронили его с воинскими почестями. Если вам придется побывать в Тихой бухте, увидите могилу Дунки. На ней стоит деревянный столбик с красной солдатской звездой. — И с грустью добавил: — Жаль, хороший был человек Афанасий Иванович. Большой души человек…
Орочи были удивлены, когда я высказал желание отправиться в Усть-Датту не поездом, а старым дедовским способом — вниз по Тумнину на ульмагде. Но меня поддержал Тихон Акунка:
— Раз надо тебе, поедем. — И согласился сопровождать меня.
С вечера он приготовил лодку, и назавтра, чуть свет, когда на реке еще лежал туман, мы отчалили от берега.
Тихон сидел на корме без шапки, ловко работая коротким веслом, и почему-то часто поглядывал на небо. «Вероятно, — подумал я, — будет дождь», — и хотел надеть резиновый плащ с капюшоном. Но Тихон сказал:
— Скоро Тумнин чистый будет.
И верно: спустя час плотная сизая пелена, лежавшая на реке, вдруг заколыхалась и рваными клочьями поползла навстречу нам, обнажив гладь реки.
Я впервые увидал как следует левый берег. Пустынный, низкий, с торфяными марями, уходящими к горизонту, он показался непривлекательным. Зато правый — гористый, с крутыми, почти отвесными скалами — был величествен и красив.
Мы плыли у самого подножия горного хребта, где базальтовые выходы принимали на себя стремительное течение реки. В расщелинах, заросших вейником, гнездились крохали. Вспугнутые нами, они вылетали оттуда, шумно хлопали крыльями, а когда лодка отплывала, торопливо возвращались в свои гнездовья.
Порою казалось, что впереди горная цепь замыкает реку, и я с тревогой думал, как будем плыть дальше.
— Тихон Иванович, Тумнин вроде кончился?
Он круто забирает веслом, и за поворотом вновь во всей красе открывается долина реки. Уже встает из-за лесистых горных вершин жаркое солнце. Отсвечивают янтарем прямые стволы сосен, отбрасывая на воду длинные тени.
Ровно в полдень, когда солнце стояло в зените, Тихон направил ульмагду в тесный распадок. Здесь, на узкой песчаной косе, он развел костер, зачерпнул в медный чайник воды из родника и повесил его над огнем.
Стали чаевать.
Пока я выпил, обжигаясь, одну кружку чая, Тихон одолел четыре. Причем пил он чай без сахара, с соленой кетой.
— Что, сахар не любите?
— С рыбой слаще, — серьезно сказал он и, вытерев рукавом вспотевший лоб, добавил: — Больше выпьешь.
После обеда, задумавшись, долго курил трубку.
— Ты из самой Москвы будешь? — неожиданно спросил он.
— Нет, из Ленинграда.
— Его тоже большой город, наверно?
Я стал ему рассказывать о Ленинграде, о Неве.
— А его река побольше нашего Тумнина будет или поменьше?
— Думаю, что Нева побольше…
— Недавно Николай Павлович нам газету читал. Пишут, что есть большая река Волга. И еще пишут, что люди ее назад повернули. Как так можно — понять не могу. Послушаешь газету, потом ночь не спишь, думать много приходится…
— Когда-нибудь придет время, и ваш Тумнин назад повернут. Гидростанцию построят — и повернут. А в тайге на месте Уськи-Орочской большой город вырастет…
— Думаешь?
— Конечно.
— Старики не захотят.
— Почему?
— В тайге пушного зверя не останется. — И коротко засмеялся. Потом, подумав, сказал: — С тех пор как мы в город к капитану Арсеньеву ходили, многое, знаешь, нового на Тумнин пришло. Прежде у каждого ороча одна забота была: как сохатого или медведя убить, как юколу на зиму впрок заготовить. А нынче, сам видел, как наши люди живут. Правда, и нынче забот много, только они, знаешь, другие. За весь колхоз думать надо: сколько пушнины сдавать, сколько рыбы. А людей в тайге и на рыбалке с каждым годом все меньше. Молодые, сам видел, в городе — кто на учителя хочет, кто на доктора… Так что скоро, наверно, придется Тумнин назад поворачивать, тогда наш брат ороч по-городскому жить начнет. — И тяжело вздохнул: — Жаль только, не увижу того, что говорил…
— А сколько вам лет, Тихон Иванович?
— Немало.
— Все-таки сколько?
— Скоро шестьдесят зим, наверно.
— Столько вам и не дашь. Если проживете до ста лет, как ваша атана Акунка, своими глазами увидите и новый большой город на берегу Тумнина, и то, как Тумнин назад повернут…
Он промолчал.
В третьем часу дня мы обогнули последний кривун. Отсюда горный хребет пошел на убыль, а вскоре и вовсе пропал. Подул ветер.
— Море близко, — сказал Акунка.
