— Есть в районе одно место, — сказал, наконец, заведующий. — Но там тайга, глушь, школа плохонькая. Там живут орочи — маленькое племя охотников. За три года в той школе сменилось несколько учителей. Этим летом опять двое уехали. И ученики, глядя на своих воспитателей, стали по тайге разбегаться. Ведь у орочей мальчики в десять-двенадцать лет уже охотники. Ну как, товарищ Сидоров, не о такой ли школе вы мечтали?
— В чем же дело? Почему оттуда уезжают учителя? — спросила жена Сидорова.
— Дело в том, что у орочей нужно быть не только учителем детей, но и учителем взрослых. Придется решать и вопросы хозяйственные, бытовые, культурные, — одним словом, все! Ну как, согласны ехать к орочам?
— Конечно, — сорвалось у Валентины Федоровны. Но, заметив, что Николай Павлович задумался, спросила мужа: — Как, мы согласны?
— Да, поедем в Уську!
Стоял ноябрь, а Тумнин все еще не замерзал. Холодные ветры гнали шугу. Неожиданно ночью ударил сильный мороз, шуга остановилась, и лед накрепко сковал реку.
Сидоровы не совсем понимали, почему им нужно ехать в Уську-Орочскую по реке — неужели нельзя берегом? Но вскоре убедились, что проезжих берегов здесь почти не существует. Река — единственный путь среди хаотического нагромождения скал и сплошных зарослей тайги.
Мохнатая, вся в изморози, лошадка шла по ледяной реке, и стук подкованных копыт отдавался эхом в горах.
Николай Еменка то сидел ссутулившись, свесив ноги с саней, то спрыгивал и бежал за санями. Вожжей в руки он не брал, а подбадривал лошадь, как собачью упряжку, гортанным криком:
— Tax, тах, кхай!
Валентина Федоровна лежала с ребенком под теплой медвежьей шкурой, которую захватил с собой в дорогу Еменка. Когда сани начинало швырять по торосам, ребенок просыпался, плакал.
Николай Павлович сидел задумавшись. Его беспокоило, как он будет работать в таежном поселке среди незнакомых людей, которые еще верны своим древним, диким обычаям. Скорей всего они не поверят, что новые учителя решили надолго поселиться в Уське-Орочской.
Вчера, когда он ужинал с Еменкой, тот не слишком охотно рассказывал о делах в стойбище. А когда Николай Павлович спросил, может ли он, Еменка, читать и писать, ороч посмотрел на Сидорова удивленными глазами.
— Это детишкам учиться надо. А нам, пожилым людям, зачем? Стрелять лесного зверя — грамоты не надо. А наш брат ороч все время в тайге, на охоте.
— Неужели среди ваших людей нет ни одного грамотного?
Подумав, Еменка сказал:
— Тихон Акунка мало-мало знает.
— Кто же учил его, Тихона?
— Когда в Уське почту открыли, туда русская девушка приехала. Настей звать ее. Она и учила.
— Значит, у ваших людей есть желание учиться?
— Кто захочет, а кто не захочет…
— Ну, а вы, Николай Петрович, хотите?
Еменка промолчал.
«Что ж, утром мы будем заниматься с детьми, а вечером — со взрослыми», — думал Сидоров.
И, вспомнив, что большинство мальчишек разбежалось по охотничьим становьям, решил, что сразу же, как только приедет, отправится в тайгу и соберет ребят в школу. Николай Павлович понимал, что нелегкое это будет дело, что иных калачом туда не заманишь, но именно с этого, как ему казалось, и следует начинать.
Сидоровы ужаснулись, когда в сумерках Еменка подогнал сани к ветхой завалившейся избушке и объявил:
— Это, однако, школа будет!
Внутри помещение выглядело еще хуже. Один-единственный класс был разделен фанерной перегородкой. Вместо печи здесь стояла железная бочка из-под нефти с закопченной трубой. Труба была без заслонки. Стены в классе, парты, стол, доска покрыты толстым слоем сажи. Бочку давно не топили. Около нее на полу стояло ведро со льдом и небольшой обледеневший чайник. А в потолке, куда выходила железная труба, сквозило небо.
Сидоровы заняли крохотную комнату по соседству с классом. Здесь тоже стояла железная бочка. Вся она обледенела. Валентина Федоровна постучала по ней кулаком, внутри что-то загрохотало, посыпалось.
Орочки, пришедшие взглянуть на новых учителей, молчали.
— Ну что же, возьмемся за уборку, — сохраняя спокойствие, сказала Валентина Федоровна. — Я думаю, вы поможете привести в порядок помещение.
Женщины нерешительно потоптались и стали тесниться к выходу.
В это время дверь резко открылась и вошел ороч, небольшого роста, коренастый, очень подвижный, с давно небритым скуластым лицом и черными глазами, глядевшими исподлобья. Прежде чем поздороваться с Сидоровым и его женой, он тут же у порога скинул с себя меховую полудошку, шапку-ушанку и, оставшись, несмотря на жуткий холод, в сатиновой сорочке, сказал бодрым голосом:
— Сейчас буду дело делать! — И, только теперь вспомнив, что не успел назвать себя, произнес громко: — Я, однако, Тихон Акунка буду.
— Здравствуйте, товарищ Акунка, — протянул ему руку учитель и назвал себя и жену. — Рад познакомиться с вами.
— Пускай, чего там! — И стукнул по бочке: — Сейчас, однако, топить будем.
С этими словами он выбежал во двор и через несколько минут вернулся с большой охапкой березовых дров. Надрав немного бересты, сунул ее в бочку, поджег, а когда береста загорелась, положил на огонь несколько тонких поленьев.
