После того как выпили по стакану чаю, учитель заговорил об охоте. Он недавно побывал в тайге и видел, что кедры густо усыпаны шишками, туго набитыми орешками, — значит, много будет в этом году белок. А в предыдущую зиму их почти не было.
— Богато будет, — подтвердил Мулинка.
— Жаль, далеко ходить не могу, — тяжело вздохнул Бомба́.
— А мы с тобой близко, в кедровик, сходим, — успокоил его Мулинка. — На медведя, конечно, подальше надо…
— Опять на медведя! — удивился учитель. — Смотрите, друзья мои, чтобы снова не приключилась беда.
Бомба́ отрицательно мотнул головой.
— Не пойду, однако.
И тут я узнал историю о том, как два закадычных друга — Мулинка и Акунка — позапрошлой зимой встретили шатуна.
Немало на своем веку убил Бомба́ медведей, а вот последнего не мог одолеть. Выстрелил, а пуля попала, как говорят орочи, в сало. Раненый зверь одним прыжком настиг охотника. Завязалась борьба. Акунка, улучив момент, хотел выдернуть из-за пояса нож, но медведь опередил: бросил охотника на снег, прижал одной лапой, а другой сорвал у него кожу с головы… Акунка стал терять сознание.
В эту минуту прибежал Мулинка. Медведь хотел было и его сгрести, но раздался выстрел, и шатун упал в пяти шагах от охотника.
Мулинка кинулся к Ивану.
— Бомба́, живой? Бомба́!
Он осторожно расправил кожу на голове товарища, расстегнул на нем меховую куртку и положил на сердце несколько горстей снега.
Раненый застонал.
— Живой!
Мулинка подбежал к убитому зверю и стал быстро свежевать его. Потом поднял Бомбу́ и закутал его в теплую, покрытую изнутри толстым слоем жира медвежью шкуру.
— Теперь полежи, Бомба́, а я в Уську за доктором слетаю, — говорил он торопливо и ласково, и из глаз его бежали слезы.
Он стал на лыжи, закинул за спину ружье и побежал вдоль узкой просеки, широко размахивая руками. До поселка километров десять. Хорошей дороги не было. Только узкая, местами запорошенная снегом тропинка вела туда. Но Мулинка решил сократить путь и резко взял влево. Он бежал между деревьями, по снежным сугробам, через завалы бурелома, лишь бы поскорей успеть к доктору.
Он знал, что дорога каждая минута. Кроме того, он чувствовал себя виноватым перед товарищем. Не отлучился бы, не пошел бы проверять капканы, был бы все время с Иваном, — ничего бы не случилось.
Уже во втором часу ночи, задыхаясь и совершенно выбившись из сил, Мулинка подбежал к больнице.
— Петр Степанович! Доктор! — закричал он и так сильно принялся стучать кулаками в окно, что выбежавшая на крыльцо медсестра обмерла от страха.
— Кто здесь? Почему так стучите? Разбудите больных!
— Софья, беда! — хриплым голосом произнес Мулинка. — Зови доктора!
— Сегодня доктор не дежурит. Что случилось?
— Бомбу́ шатун задрал. Наверно, Бомба́ помер уже…
Они побежали к доктору, разбудили его. Пока собирали в упряжку собак, весь поселок уже узнал о несчастье. Вышел на улицу и шаман Никифор. Прислонился спиной к забору и заворчал:
— Прежнее время ко мне бежали. А теперь к доктору. Его разве с духами говорить умеет? Помрет, наверно, Акунка Иван…
— Ладно тебе, старый! — прикрикнула на отца Матрена. — Только и ворчишь…
— Матрена! Уйду скоро! — погрозив ей кулаком, сказал шаман.
Но дочь не обратила на его слова никакого внимания и тоже побежала к дому доктора, где уже собралась большая толпа.
Рано утром Бомбу́ доставили в больницу; у него было сломано два ребра, поврежден череп. Но охотник благополучно перенес операцию и вскоре стал поправляться. Через месяц он уже начал ходить.
— Бомбу́ наш доктор починил, — с восхищением рассказывал каждому встречному Мулинка.
Когда-то, очень давно, орочи устраивали в тайге праздник медведя. Даже старые люди теперь уже плохо помнят этот праздник.
Только столетняя бабушка Анна Васильевна, когда еще была девочкой, случайно попала на такое торжество. Как раз в те дни ее купил в жены молодой охотник Зогду Акунка. Зогду вез свою юную жену к себе в стойбище. По пути они и попали на праздник.
Мы с Николаем Павловичем попросили бабушку рассказать нам какие-нибудь подробности.
И вот что она смогла вспомнить.
Орочи называют медведя уважительно «мапа», что значит «старик».
День охоты на медведя держали в тайне. Говорить о предстоящем выходе в тайгу не полагалось. Разговаривали о чем-нибудь другом, не имеющем отношения ни к охоте, ни к медведю.
Говорили о погоде, о прошедшей недавно пурге, о том, что много за зиму навалило снега и как бы весной не вышли из берегов таежные речки.
Шли на охоту не спеша, держась друг от друга на некотором расстоянии. У каждого в мыслях было одно: поскорей напасть на след медведя. Когда кто-нибудь нападал на след, он немедленно сообщал остальным; при этом орочи делали вид, что ничего особенного не случилось, и молча брели дальше, не сводя, однако, внимательного взгляда с медвежьих следов. Шли долго, иной раз целый день, не выказывая при этом ни усталости, ни тревоги, хотя предстоящая встреча с «уважаемым стариком» волновала всех.
