Светоч полностью

Замерла Влада, смотрела вперед себя, все понять не могла, что все закончилось. Потом уж почуяла, что за спиной Глеб:

– Жива… – выдохнул. – Иным разом не оставлю. И от себя более не отпущу. Слышишь ли? Седой весь стал, пока до Новограда шел, и все через тебя, окаянная. Цела ли? Не обидел ли кто?

Владка обернулась, заглянула в глаза дорогие, хотела на шею кинуться, но на крыльцо взошел подраненный Нежата и руку здоровую поднял:

– Новоградцы, сдюжили мы! Милостью богов и силой воев наших! – обернулся на Глеба: – Благо тебе, воевода. Вовремя подоспел!

Кричали все: радостью окатило! Сей миг будто единым сердцем бились многие, славили победу! Все потом, все: и тризны погибшим, и плачь по ушедшим от мора, и потерянным близким, и родичам. А ныне слава живи и ее продолжению для тех, кто остался в Яви.

– Дружина! – Глеб понял меч высоко. – По улицам ступайте! Кого из варягов сыщете, не жалейте! Осьма, к ладьям, скажи Вадиму, пусть стоят у причалов! Конных пошли до протоки, варяги завсегда схроном по одной ладье встают. Рот не разевать, по сторонам глядеть!

И потекла по улицам дымящего городища река ратных. Злые и крепкие мужики шли мстить! Ничего не упустили, никому не дали уйти. Порезали, обезглавили, а тулова мертвые снесли на подводы и в лес свезли. Кто был охотником, сам стал снедью для зверья дикого.

Владка ходила за Божетехом по домам, искала подраненных, обожженных. Облегчала боль, сколь могла, помогала и утешала. Исаак с рыжухой собрали детей малолетних, кормили кашей из большого горшка. А потом уж и родичей выискивали, пристраивали сироток в дома. Никто не отказал ни в крове, ни в еде. А как иначе? Беда общая, слезы поровну, а стало быть, и любой ребятенок – твой.

– Курёха, ведь высушишь себя, – уговаривал Божетех. – В дом ступай немедля. На лавку и спать! Без тебя справятся. Дожал Чермный ворога. Нет варягов в городище, ходи не опасайся. Ступай, Влада. Да иди неторопко, упадешь так и не поднимешься. Исаака бы с тобой послал, так он за рыжухой мечется.

– Пойду, дяденька, – ведунья едва шептала от усталости: колени подгибались, глаза сами собой закрывались. – Ты и сам пойди в дом ведь третий день на ногах.

– Приду, – вздохнул волхв, утер грязным рукавом потный лоб.

Влада уж и не слыхала его слов, двинулась, шатаясь. Народец, что шел навстречу, кланялся ей, благо дарил, а ведунья, как во сне улыбалась и кивала. Через улицу прошла худо-бедно, а вот в проулке не сдюжила, привалилась плечом к заборцу. И навовсе бы осела в пыльную траву, но услыхала топот конский, а вслед за тем крепкие руки обхватили плечи, не дали упасть.

– Влада, здесь я, – Глеб прижал к себе крепенько. – Держу, любая. Всю жизнь бы держал, – и целовал в висок, гладил по волосам.

– Глебушка, как отыскал? – обняла за шею, приникла, почуяла тепло, что лилось от Чермного, сил прибавляло. – Не гляди на меня, не надо. Грязная я, как чучелко, – жмурилась, прятала личико на широкой груди Глеба.

– Да хоть какая, – хохотнул. – Чумазой еще лучше, хоть не ослепну, глядя на тебя. Я и сам грязный. Варяг порты мне порезал. И сапог я порвал.

Владка глаз приоткрыла и оглядела Чермного: лоб в саже, из портов коленка выглядывает, на долгой тугой косице паутина и листы сухие. Один сапог худой, а на втором голенище распорото. Против воли улыбнулась, глядя на такое-то нелепие.

– Смешно тебе? – в глаза заглядывал. – Смейся. Оно лучше, чем слезы лить. Плакала, Владка? Вон по щекам чумазым полосы. Давай свезу до дома, сама не дойдешь. Упадешь в лопухи, не сыщу. – Ответа ждать не стал, подхватил на руки и подсадил в седло, а потом и сам поднялся. Прижал ее головушку широкой ладонью к своей груди и повел коня.

– Я думал, выжгли городище дотла, – говорил тихо, оглядываясь. – Ан нет, дома целые. А все иное за седмицу-другую наново поставят. Еще краше станет Новоград.

– Нежата оборонял, старался, – Влада прижималась щекой к груди Глеба.

– Сказал бы я, как он старался, – шипел Чермный, – да ты защищать его примешься. Может, тебя на княжье подворье свезти? Обскажешь ему, какой он расхороший.

– Глебушка, что ж ты ругаешь меня? – погладила грязной ладошкой по щеке.

– Ругаешь… – брови супил, сердился. – Еще и не начал. Ты зачем по городищу бегала? Варяги лясы не точат, хватают за косы и в кусты волокут. Влада, себя не бережешь и меня не жалеешь.

– Жалею, – потянулась снова приласкать, но не сдюжила, уснула в Глебовых руках да сладко так, будто на лавку улеглась под тёплую шкуру.

Спала, как на мягком облаке лежала. Вокруг синева и свет солнечный: тепло, отрадно и спокойно. И глаз открывать не хотела, да пришлось. Почуяла, что рядом кто-то есть, смотрит-разглядывает.

В незнакомом дому светло. Солнце утреннее в окошки заглядывает. На широкой лавке шкуры богатые, сама ложня – нарядная. Бревна светлые, потолки высокие. Полы скоблены едва не до белизны, а на них кинуты половицы пестрой шерсти. Влада присела, волосы откинула со лба и оглянулась.