– При хорошей жене любой муж таков. А вот сердце горячее не каждому дано.
И пошли обе, осветили все вокруг чермным и лазоревым. Обернулись уж на краю стогны, и Ягиня молвила тихо, весомо:
– Ты порешила, но помни, что у Глеба своя воля, а у Нежаты своя. Ревнючий твой в ярости и убить может. А князь хитер, извернется и отправит воеводу к Моране пировать. Так ты смотри в оба глаза, удерживай. Сил вольем, а дальше сама. Ты ж вольная, вот и старайся.
– Сдюжишь, милая, – улыбнулась Лада. – Вместе с Глебом сдюжишь. В любви всегда двое, – подмигнула хитро на прощание и истаяла, как тоненькая льдинка в жаркий день.
Вослед за ней пропала Ягиня, оставила по себе сноп лазоревых искр, что разлетелись по безмолвной стогне, гонимые сухим ветерком.
Нежата смотрел злобно, стукал мечом по щиту, сердил Глеба, который из кожи вон лез, чтоб не доводить до резни. Не хотел печалить Владу, но боги иначе рассудили. Князь требовал правды, а отказать – позором себя покрыть до седьмого колена.
Пришлось скидывать рубаху, брать меч и вставать супротив Скора. Князь выкрикнул непотребное и бросился на Чермного. И что ж Глебу оставалось? Сжать крепче рукоять клинка, прихватить щит, выставить вперед окованной кромкой и двинуться на Нежату.
Ударил Глеб по князеву щиту, сбил с шага, да сей миг и замахнулся, зная уж, что полетит с плеч голова Скора. Сквозь ярость Перунову, сквозь ревность колючую и злобу, чуял – смотрит на них ведунья окаянная. Ждет, уповает на милость и слезы льет по любому. Чермному горько стало, хоть вой, но знал – Владе еще горше. С того и удержал руку, не посек князя, пнул по зубам и добавил по лбу, когда Нежата заваливаться начал.
Упал Скор на спину, сплюнул кровью с белой крошкой. А Глеб стоя над ним, сжимал меч в руке и желал только одного, чтоб не топтал он более землю, не жрал, не пил, а умывался кровавыми слезами. Но себя сдержал, сдюжил и обернулся посмотреть в глаза той, что сердце его растоптала, той, что не мог отказать ни в чем.
Думал, что на князя смотрит, а она нет, глядела на него, брови изгибала, а в глазах – отрада и тепло неземное. Таким-то взором еще не дарила, так-то не ласкала. Глеб и вовсе зубы сжал, едва не до хруста. Разумел, что за жизнь Скора благо дарит.
– Добей!! – Вече заходилось криком, ждало расплаты кровавой. – Что встал, Глеб?!! Дави гниду!
– Т-и-ха-а-а! – Чермный скинут щит с руки, вонзил меч в землю. – Брат брата не режет, брат брату крови не пускает. Вечор сулили, что Новоград мне семьей станет, родом. А что сейчас? Убить своего, новоградского? Без суда людского порешили, что Нежата варягов навел и выгоды искал? По навету судить не стану, коли князем сяду. Ты, Буян, притащил Гуньку пьяного, а тот двух слов не связал. Так кому верить? Князю из рода Скоров или пропащему? Нежату в подклет, и пока не найдется тот, кто знал о сговоре с ворогом, тронуть его не позволю. Гостьку Скора туда же. И всех иных, кого винили в бедах.
– Глебка, чего ж тогда меч вынул?! – ругался тощий купчина.
– Не я князя на бой позвал! Лёг Нежата, добивать не стану. Падалью токмо вороны кормятся, а мне, Перунову вою, невместно, – сказал и снова посмотрел на Владу.
Та сияла красой нестерпимой, светилась теплом и взглядом грела жарким. Глеб и замер, застыл, глядя на окаянную. Вот в тот миг и Нежата подал голос:
– Вон ка-а-а-а-к… – шипел. – Куда смотришь, на кого? Моя! – и бросился на Чермного.
Глеб едва увернулся от грозного княжьего клинка, слушая, как бушует вече, как заходится воплем гневным и изумленным! А промеж этого шума, услыхал горестный вскрик Влады!
Нежата зверея, нападал, отгонял Глеба от меча, воткнутого в землю стогны. С голыми руками супротив яростного оружного воя долго не попрыгаешь, а с того Чермный принялся прощаться с живью. Помянул матушку, дядьку сивоусого, дружину свою, а послед и ее, ведунью, ради которой сей миг и готов был уйти на Калинов мост.
Скор с перекошенным злобой лицом ринулся на Глеба, замахнулся и не удержался, споткнулся на ровном месте, зацепившись сапогом о сапог. Но Глеба, все ж достал, вспорол глубоко бок, резанул железом мечным, окрасил кровью и плоть, и клинок, а сам упал, выронив меч подлючий. Взвыл от боли: руку поломал и ногу вместе с ней. Торчала из порток кость, кровушка лилась щедро.
Чермный зажал бочину ладонью, разумея, что кровь бежит уж очень скоро. Покачался малое время, да и упал опричь Нежаты. Так и лежали: Глеб в небо глядел, а Нежата заходился криком, широко разевая беззубый рот.
– Убил-и-и-и-и! Покалечил-и-и-и! – Пронзительный бабий визг вспорол воздух.
Глеб хотел двинутся, да не смог: cилы уходили быстро, будто подгонял кто. Голову повернул, хотел напоследок Владу увидеть, красу ее запомнить, чтоб грела там, в Нави. А ведунья уж и сама бежала по стогне: волосы солнечные по ветру, платье чермное о длинных рукавах рдеет, в глазах жемчужных тревога и слезы.
Думал Глеб, что к Нежате торопится, а она к нему ринулась, упала опричь на колена, заговорила быстро-быстро:
