Ружена проснулась поздно и чувствовала себе нехорошо: голова была тяжела, точно налита свинцом, ноги и руки словно застыли, вообще, она была так слаба, что думала и соображала с трудом. Тем не менее, когда Иитка принесла ей молоко, она тотчас же заметила расстроенный вид своей няни и с беспокойством спросила, не случилось ли чего в доме.
– Скажи мне всю правду. Я хочу все знать, – повелительно крикнула она, видя, что та не решается отвечать на ее расспросы.
Добродушная Иитка не посмела ослушаться и сперва с некоторым опущением подробностей, а затем, увлекаясь все более и более, рассказала невероятное ночное происшествие.
Ружена краснела и бледнела, слушая, какой опасности она подвергалась и избежать которой ей удалось лишь случайно, и то ценой бесчестья подруги.
– О! Негодяй, негодяй, решившийся на такое преступление! Меня спас Бог, но Анна, милая Анна погибла на моем месте! Что она делает? Я хочу ее видеть. Ах! Отчего Брода пришел так поздно, чтобы спасти и ее, – сквозь слезы говорила она.
– Успокойтесь, пани! Теперь бедняжка спит; был уже врач и дал ей лекарство, чтобы она уснула. А то, придя в себя, Анна была, как безумная, и он очень боялся за ее рассудок.
– Я хочу идти к ней!
– Погодите, вы сами еще слишком слабы, а около нее сидит теперь Марга Находская, за которой я посылала.
Когда Иитка стала ей передавать, какая опасность угрожала ее мужу, Ружена вдруг оборвала ее; в ней снова вспыхнул весь гнев против Вока и старого графа. Если бы презренные убийцы ее отца и погибли, это было бы лишь справедливо. В своем нервном возбуждении, Ружена не задумывалась о том, что такой негодяй, как Бранкассис мог и солгать; ее убеждение даже окрепло, когда она увидела, что Иитка смешалась и побледнела при ее словах:
– Никогда не упоминай мне имени этого злодея, против которого взывает кровь моего отца!
– Иитка, – прибавила она вне себя, – если тебе что-нибудь известно про это преступление, скажи мне. Как посмела ты так долго скрывать от меня правду, как допустила ты заключение этого преступного брака?
– Я ничего не знаю… – в смущении бормотала старушка. – Матиас вот предполагает только, что завещание было подложное.
В эту минуту открылась дверь и в комнату вошли оба графа. Бледный Вок имел растерянный вид и опирался на руку отца; холодные примочки и растирание едва-едва вывели его из тяжелого оцепенения.
Рассказ о ночном событии потрясающе на него подействовал и вызвал, затем, такой взрыв бешенства, что отцу с трудом удалось его успокоить уверением, что виновные убиты и, следовательно, понесли уже заслуженное наказание.
Подкрепив свои силы кубком старого вина, Вок выразил желание видеть жену; никогда еще не любил он Ружену столь искренно и глубоко, как в эту именно минуту, когда чудо возвращало ее чистою от ужасного поругания.
Увидав Ружену, бледную, расстроенную, со вспухшими глазами от слез, все еще струившихся по щекам, он бросился к ней с протянутыми руками.
– Успокойся, дорогая, – крикнул он и хотел привлечь ее к себе.
Но Ружена уже не могла сдерживаться долее: слова Иитки о подлоге завещания еще звучали в ее ушах и подтверждали обвинение Бранкассиса; всякий нерв дрожал в ней, и в воспаленном воображении тень отца встала между нею и мужем.
– Не трогай меня! – крикнула она, отшатываясь с таким видимым ужасом, что Вок в смущении остановился и опустил руки.
– Ружена, приди в себя. Ты бредишь!
– Нет! Только ослепление мое уже прошло. Отпусти меня в Рабштейн. Я не могу и часу оставаться дольше под твоим кровом.
Оба графа удивленно переглянулись; было ясно, что они считали ее безумной, но Ружена поняла их взгляды, и это вызвало новый взрыв в наболевшей душе.
– О, нет! Я не сошла еще с ума, но мне известна вся правда о смерти отца, и я не хочу долее оставаться женой человека, пособлявшего своему отцу убивать моего, – порывисто бормотала она.
В первую минуту граф с сыном остолбенели, но затем лицо Вока вспыхнуло и, схватив Ружену за руку, он сжал ее до боли.
– Что смела ты кинуть нам в лицо? – глухим голосом сказал он. – Докажи! Такие обвинение должны быть подтверждены.
– Неоспоримейшего доказательства – исповеди твоей бывшей возлюбленной, Эвзапии, пока еще нет у меня в руках; но с тебя достаточно будет знать, что она созналась во всех подробностях отравление, совершенного ею, по твоему наущению.
Вок смертельно побледнел и выпустил ее руку.
– Я позабочусь, чтобы строжайший розыск выяснил все обстоятельства смерти барона Рабштейна, – сказал он дрожащим от бешенства голосом, и гневным взглядом окидывая жену. – И, видит Бог, я не стану удерживать тебя в доме убийц; ты можешь свободно ехать и жить в любом из твоих замков. Но что ты могла считать меня способным на такое злодеяние – кровное для меня оскорбление, и я потребую у тебя ответа, как только истина будет восстановлена.
Он взял за руку старого графа, тоже с негодованием слушавшего взводимое на них обвинение, и увлек его вон из комнаты со словами:
– Пойдем, отец! Пока нам здесь делать больше нечего.
