– Ты с ума сошел! Как ты смеешь набрасываться на моего духовника и нарушать мое уединение? – кричала она.
Но граф Гинек оторвал ее от Вока и отпихнул к стене.
– Мы слышали, о чем ты тут рассуждала в твоем
– Говори, паршивая собака! Признавайся в твоем злодействе, а не то я тебе глаза выколю, – твердил Вок, и его клинок блеснул перед помертвевшим лицом монаха.
Но Гус поспешил к нему и отвел его руку.
– Лучше обещайте ему жизнь, тогда он сознается во всем, но не пачкайте рук своих его презренной кровью, – заметил он.
– Вы правы, отец Ян! Пусть его убирается к черту, лишь бы он во всем сознался, – вмешался старый граф, – Оставь его, Вок, чтобы он мог говорить.
Иларий поднялся на колени, дрожа от страха и с вытаращенными глазами.
– Вы обещаете, что не тронете меня, если я скажу все? – пробормотал монах.
– Клянемся, – ответили в один голос оба графа.
Тогда Иларий рассказал, прерывающимся голосом со всеми подробностями отравление барона Светомира, а затем то, что было ему известно о плане Бранкассиса, убаюкивавшего Ружену надеждой на развод, чтобы заманить ее в Италию. Но Бонавентура решил иначе; подозревая, что Вок виноват в его наказании розгами, он вдруг возымел намерение воспользоваться случайным возвращением молодого графа, чтобы с ним покончить. Под рукой у него был не яд, а снотворное снадобье, приготовленное им для Бранкассиса, и по приказу Илария, служанка Марие влила его в кушанье, поданное на ужин графу. – „Вместо развода, она овдовеет”. – заметил тогда Бонавентура. Но присутствие Анны в комнате Ружены разрушило весь план, так хорошо задуманный.
– Хорошо, – сказал граф, когда монах кончил свой рассказ и отирал пот с лица. – Теперь пошел вон, мерзавец! Чтобы ноги твоей не было у меня в доме и никогда не смей приближаться к моим владениям, а не то мои люди повесят тебя, как собаку!
Иларий вскочил с таким проворством, которое рассмешило бы зрителей в другое время, и исчез за дверью.
В течение всего длинного признания своего духовника, графиня стояла недвижимо, как статуя; по видимому, хладнокровие к ней вернулось и она не сводила мрачного, исполненного ненависти взгляда с Ружены, рыдавшей во время ужасного рассказа Илария.
Когда монах скрылся за дверью, граф Гинек подошел к жене и смерил ее презрительным взглядом.
– От одного чудовища я очистил мой дом, а что мне делать с тобой, негодница; с тобой, которая смела приближаться ко мне или целовать своего невинного ребенка, будучи виновна в убийстве, вдвойне ужасном, так как то было убийство близкого нам человека. У тебя и стыда, стало быть, нет, и угрызение совести не смущало тебя? Ты не страшилась ответа после смерти, не содрогнулась при мысли, как явишься ты к Господу с руками, замаранными невинной кровью бедного Светомира?
Графиня гордо подняла голову.
– Мне не в чем себя упрекать, – уверенно сказала она. – То, что я сделала, я сделала из материнской любви, чтобы обеспечить моему сыну блестящее будущее! Я спокойна, потому что моя совесть молчит, и я без страха могу явиться к престолу Всевышняго…
– Ты или сошла с ума, или окончательно потеряла всякое понятие о Боге и Его правосудии, – с гневом прервал ее граф.
– Нет, я не безумная, но вера моя спасает меня, и прощение наместника Христова, который имеет право связывать и разрешать на земле, отпустило мой грех и открыло мне врата рая. Смотри! – она подбежала к столику, открыла ящик висевшим у нее на поясе ключиком и достала оттуда сложенный лист пергамента, который и протянула мужу. – Читай, нечестивый, эту полную индульгенцию не только для меня, но и для тебя, неблагодарный, и даже для моего потомства. Понимаешь ты теперь всю несправедливость твоих обвинений?
Присутствовавшие с ужасом смотрели на графиню, а она спокойно и смело глядела на них вызывающим взглядом.
– Ах, у тебя индульгенция! И как я мог забыть этот щит, за который прячется всякое злодейство, – горько усмехнулся граф, развернув пергамент, и стал читать его содержание, подчеркивая насмешливо каждое слово.
Задыхаясь от гнева, он швырнул индульгенцию в топившийся камин, со словами:
– Вот как ценю я эту дьявольскую сделку, заключенную антихристом с сатаной, чтобы губить души и толкать дураков на преступления!
Графиня дико вскрикнула и схватилась руками за голову. В первую минуту, она стояла неподвижно, с открытым ртом, с ужасом смотря на пламя, в котором чернел и коробился пергамент, а затем подскочила к камину и сунулась в огонь. Она пыталась, не обращая внимания на ожоги и опасность, спасти драгоценный документ, обеспечивавший, по ее мнению, полную безнаказанность. Широкие рукава у графини вспыхнули, и Вок с Гусом поспешили оттащить ее и затушить горевшее платье; но сама она, словно ничего не видела и не сознавала, упорно смотря на пылавший свиток.
