Лицо Уртреда под маской исказилось от боли и напряжения. Потом он опять тихонько коснулся саркофага. Послышался отдаленный раскат грома, и могила с треском открылась, как яйцо. Оттуда хлынул ослепляющий белый свет, и они застыли, поряженные великолепным зрелищем. Внутри, на металлическом пьедестале, вся в белом, лежала изумительной красоты женщина, настолько сохранившаяся, что касалось живой. Та самая, чей призрак явился к нему на краю озера. Черными как смоль волосы, высокие скулы, бледная кожа, скрещенные на груди руки держали увесистый том в железном переплете. Уртред опустился на колени перед ней, и Таласса, тоже. Он медленно прошептал тихую молитву: пускай ее душа соединится с душой ее второго сына, Рандела, и они вместе обретут покой.
Потом он встал, глядя на мерцающий белый свет.
— Ты возьмешь книгу? — спросила Таласса.
Он покачал головой. — Она пролежала здесь десять тысяч лет. Разве в ней остались какие-нибудь тайны, которые мы уже не знаем? Пускай она останется здесь еще десять тысяч лет, или до конца времени. Она отдала мне и миру все, что имела. — Он взял Талассу за руку и сделал шаг назад. В ту же секунду железная гробница сомкнулась, как кулак, вокруг тела его матери.
— Прощай, — сказал Уртред. — Я буду достоин своего наследства.
Он повернулся: в твердой стене комнаты появилась до того не видимая трещина, через которую хлынул ночной воздух. Они вышли наружу, и обнаружили себя у самого подножия горы, в том самом амфитеатре вокруг озера, в котором он впервые увидел призрак своей мамы. Небо над ними было усеяно первыми розовыми полосками рассвета. Первый свет освещал дорогу, ведущую на вершину Равенспура. Там, наверху, ожидая их, стояли Гарадас, Джайал и Бронзовый Воин.
— Мы идем в Искьярд, — сказала Таласса. Ее кожа сверкала в первых лучах солнца, и она казалась именно тем, кем ее называли пророчества: Светоносицей.
Перевод: А. Вироховский
Фаран отвернулся от него и подошел к ближайшему смертному ложу, на котором лежало тело первой жертвы, ее сморщенное лицо выглядывало из изорванного, скомканного савана. Он поставил Чашу и свой драгоценный груз на ложе и на секунду снял кожаные перчатки. Открывшиеся руки были мертвенно-белыми, с черными венами. Он опустил указательный палец в Чашу, зачерпнул капельку крови и стряхнул ее на зык мертвеца. Внезапно тело выгнулось дугой, как если бы в него ударила молния. Голон, удивленный, отпрянул назад. Тело опять содрогнулось, но потом улеглось на ложе. Фаран внимательно оглядел труп, легкая улыбка перекосила уголок рта. Голон подошел чуть-чуть ближе, пораженный тем, что видел. Синяя вена на шее трупа дрогнула, потом еще и еще, и наконец начала медленно пульсировать: четыре раза в минуту.
— Скоро он встанет, — сказал Фаран. Он махнул рукой, приказывая Голону перейти к следующему ложу. Князь указал на кинжал, который Голон все еще держал в руке. — Открой им рты, всем.
Волшебник подошел к следующему телу, одной рукой прижав рукав своего плаща ко рту. В другой он держал обсидиановый нож. Неловко орудуя ножом, он заставил закрытые челюсти трупа открыться…
Он будит меня, этот юный писец, которого я больше не в состоянии видеть. Весь день я проспал, и сейчас уже вечер. Я был далеко, видел сны о землях, которые лежат далеко от моей башни, о тех землях, по которым я путешествовал в годы юности.
Но сейчас я просыпаюсь и опять становлюсь Аббатом Форгхольма. Я встаю с кресла. Даже через покрытые бельмами глаза я вижу оранжевое сияние: солнце садится над Огненными Горами. Я поднимаю к нему ладони и благословляю писца. —
Но я не думаю о своих словах. Сны о прошлом — вот что посещает меня. Сегодня я и Кереб закончим последнюю главу. И время совершит полный круг, конец соединится с началом: в этой башне началась история моей жизни. Здесь она и закончится.
Мне было двенадцать, когда я впервые попал сюда; меня принесли наполовину мертвым из храма внизу на самый верх башни, откуда все, что под ней, кажется миниатюрным и далеким, как будто из другого мира: сам монастырь, монахи, горы и долины. Много лет моими единственными товарищами был вот этот изъеденный червями стол, пыльные колбы и реторты, эта узкая койка и три книги, которые мой учитель Манихей оставил мне перед тем, как умереть.
Они по-прежнему стояли на полке над черным от огня камином, освещенные светом садящегося солнца — на том самом месте, куда я сам поставил их, когда пришло мое время уходить.
