Вскоре, однако, начался массовый исход. Когда последний гость в спешке распрощался, я села за ближайший стол и допила остатки вина из тех стаканов, до которых могла дотянуться. Настроение было погребальное, и общий колорит зала его только усугублял. Вошел персонал, пришлось подняться, чтобы пожать всем руки, поблагодарить метрдотеля и подписать счет. Оставив несообразно высокие чаевые, я подождала, когда все выйдут, и допила самую полную бутылку — что-то около двух стаканов. Смутно помню, как вышла из ресторана, поймала такси и назвала свой прежний адрес. Это дает отличное представление о степени моего опьянения.
Очнулась я уже на Пятой авеню. Перед знакомым зданием стояла шеренга лимузинов. Не успела я опомниться, как Пат, старый швейцар, отворил для меня дверцу такси и протянул руку, помогая выйти. Он хорошо меня знал еще по прежней жизни и рад был видеть снова. Ни минуты не сомневаясь в том, что я тоже приглашена к Монике, он с подчеркнутой учтивостью придержал для меня парадную дверь. Мало что сознавая, словно плавая в тяжелом дурмане, я поднялась в лифте на пятнадцатый этаж и переступила порог своей бывшей квартиры.
То, что предстало моим глазам, заставило очнуться. Мой средневековый замок пал под натиском модерна. Теперь это был глянцевитый, лоснящийся мавзолей без крупицы тепла и следа очарования.
Apres moi, le deluge. «После меня хоть потоп». Что и случилось.
Обои, гобелены и фрески восемнадцатого столетия — все это исчезло вместе с изысканной обстановкой. Повсюду теперь громоздилась уродливая современная мебель с присобранной обивкой под плюш. Столовая, когда-то имевшая оттенок спелого граната, была теперь серой. Сплошной унылый, тусклый цвет. Разве я не говорила Монике, что помещения для вечеринок должны быть выполнены в теплых и ярких тонах, которые оживляют и цвет женских лиц, и беседу? Ни столовая, ни спальня просто не могут быть серыми, это недопустимо, это преступление против самой сути вещей! Серое — это «прости-прощай хороший секс и веселая трапеза»!
Два подлинника Фрагонара с изысканными сценками из провинциальной жизни (я купила их у Фотра, известнейшего парижского дилера, в первоначальных деревянных рамах с искусной резьбой и позолотой) сейчас висели на убийственном сером фоне бок о бок, в металлическом обрамлении. От этого зрелища у меня заледенела кровь.
Из гостиной вынесли всю мебель, превратив ее в танцевальный зал. Там звучала латиноамериканская музыка, и гости танцевали в соответствующем ритме. Я схватила бокал шампанского с подноса проходившего официанта и смешалась с толпой. Те, кто случайно узнавал меня, удивленно поднимали бровь: «А эта как здесь оказалась?»
Здесь были Роджер Лаури с супругой, Денты и все те, кто принял мое приглашение, а потом отговорился болезнью. Налицо был случай массового чудодейственного исцеления. Те, кто почтил своим присутствием мой ужин, тоже были здесь за исключением Джун Каан и Бетти Уотермен. Их мужья и даже мой почетный гость, Ники Трубецкой, были не столь щепетильны. Миранда Соммерс болтала с Итаном Монком, который при виде меня изменился в лице.
— Джо! Боже мой, что ты здесь делаешь? — шепотом спросил он, подходя.
— Ты не находишь это занятным, Итан? Все здесь! Буквально все. Этой женщине хватило двух лет на то, на что мне потребовалось двадцать. И что самое смешное, в этом есть и моя заслуга.
Моника превзошла свою учительницу, превратив восхождение по социальной лестнице в спорт: игнорируя ступени, она совершила прыжок с шестом и приземлилась прямо на вершине. Теперь она царила там, гордая и сияющая, как снежная шапка Эвереста. Видеть этот триумф было слишком мучительно, и когда я заметила Монику среди танцующих, в объятиях Нейта Натаниеля, что-то во мне с болью сломалось. Они извивались в жгучем ритме сальсы, терлись друг о друга и заглядывали в глаза, а я — я смотрела на них так, как только что сошедший с эшафота призрак Марии Антуанетты взирал бы на Робеспьера и Шарлотту Корде, занятых ласками в ее будуаре в Версале.
Ощутив мой взгляд, Моника повернулась. Наши глаза встретились, и на ее лице, как тень, появилось выражение торжества. Что-то шепнув Нейту, она двинулась сквозь толпу. Судя по милой улыбке, она намереваясь меня поприветствовать. Быть может, я бежала бы прочь, но не могла двинуться и, как завороженная, смотрела на это воплощение зла в красном атласе и бриллиантах, на этого дьявола в женском обличье.
Моника раскинула руки. Казалось, она летит на черных перепончатых крыльях.
— Джо, дорогая, наконец-то! — вскричала она, обнимая меня. — Что за счастье снова тебя видеть! Я боялась, что ты не сумеешь вырваться, но… эй, прошу внимания! Моя дорогая Джо тоже среди нас!
