— О наследстве — пришлось, да это и не секрет. Ты думаешь, каждый, кому действительно интересно, из той же полиции, не выяснит..? А что касается показаний… Ты, возможно, уже поняла, что Гриша… в уголовном процессе любит свою драматургию. А тут еще с судьей повезло. Василий сам из адвокатов. Мы некоторое время даже вместе работали. Друзьями не были, но отношения были хорошие. И… он в курсе моей истории. И профессиональной, и семейной… Ты, конечно, не обратила внимания, но ему было очень интересно, где я сейчас работаю. И этим делом он таки заинтересовался. Отчасти из-за меня, а отчасти — сам заметил, что здесь что-то нечисто. Но это же было бы неразумно — не использовать такое преимущество, правда? А потом — немного откровенности и убийственные факты… Лучше скажи, почему ты все-таки была в таком состоянии?
— Я не верила… что выйду оттуда. Не только сейчас… Этот следователь, еще пока мы ехали вчера…
— Его я тоже знаю. Мерзавец еще тот. Фамилия его — Канис…
— Да, он рассказывал, что его прадед был латышским стрелком и чекистом… Тоже запугивал, что ли… Иначе зачем мне это знать..?
— Он всем это рассказывает. — Влад рассмеялся. — Кстати, про латышского стрелка — это правда, кажется… Не уверен, что фамилия прадеда было именно такая: сто лет назад при оформлении документов большевистские писари часто делали ошибки… Но дело не в том, что он гордится предком. Наш следователь, кроме всего прочего, страшный антисемит, и очень переживает, чтобы его, из-за фамилии, никто не воспринял за еврея. Ну, и немного давит на психику… Но мы-то — юристы, мы учили латынь. А потому знаем, что Canis — это просто собака!
Здесь рассмеялась и Марьям, немного нервно. А потом продолжила:
— Так вот, он мне по дороге рассказывал, что меня посадят, и все, даже квартиру, конфискуют. Пойду, говорил, лет через восемь жить на вокзале, никому не нужная. Да, потом приехал Григорий Михайлович, но я понимала…
— И так запаниковала, что даже не подумала о датах, о том, что у тебя есть алиби…
— И как бы я… оттуда это доказывала? Даже если бы вспомнила…
— Ну, способы есть. Ходатайство о запросе пограничникам, хотя бы… Но, конечно, нам извне это было легче. И быстрее, — снова улыбнулся Влад. — Вот увидишь, завтра на странице Гриши будет пост о том, как суд отказал в мере пресечения! Без указания на тебя, конечно. Для него это тоже — успех. Такое, чтобы отказали полностью, да еще и признали незаконное задержание, нечасто бывает.
— И ему это тоже подарил ты…
— Да затем лавры поделим! — Влад считал, что надо все, что можно, сейчас сводить к шутке. — Нам еще работать и работать. Григорию — подавать в понедельник заявление на твою заявительницу, за заведомо ложные показания. Чтобы в следующий раз даже не думала..! И на Каниса этого тоже. Он уже многих достал, и нас с Гришей тоже. К тому же, надо, чтобы к тебе подойти боялись… — Тон Влада стал серьезным. — Я, конечно, не генерал Аев, у меня батальона подчиненных с оружием нет. Но… пока голова есть, и сделать так, чтобы они поняли: себе дороже выйдет, — могу! На него просто так бы никто не «наехал», а я теперь хочу добиться того же самого…
— Не любишь, когда у тебя отбирают то, что тебе принадлежит? — слабо улыбнулась Марьям.
— Опять ты за свое… — укоризненно покачал он головой. — Мы же договаривались — без вот этого… Но я тебе другое скажу. — Влад подвинул свой стул так, чтобы можно было прижать Марьям к себе. — Когда тогда, в Хасанкале, ты мне рассказала о себе… Ты почему-то тогда подумала, что после этого я тебя… верну Хамзату с Расимом. А я подумал тогда совсем другое. — Он сделал паузу. — «Обидеть больше — не дам!». Если, конечно, сама решишь остаться… — Еще одна маленькая пауза. — Понимаешь, мне уже сорок. А это значит, что жить, скорее всего, осталось меньше, чем уже позади. Тем более, отец умер довольно молодым… А еще… Ты читала Конан Дойля? Помнишь теорию Шерлока Холмса о том, что жизнь каждого человека повторяет историю его семьи?[1] Так вот, это про меня. У отца распалась семья, у меня тоже… Вот, разве что, я с сыном пытался видеться. Кстати, неоднократно замечал такое. У моего приятеля отец женился в восемнадцать, развелся через два года, он сам женился в девятнадцать, развелся через три года, его сын — в восемнадцать, уже два года держится… А еще — подобное тянется к подобному. У меня была… можно сказать, невеста, так она сама с такой же семьи, с такой же историей… Своего отца она даже по имени никогда не вспоминала. Это все… замкнутый круг. Который затягивает, как болото. И я… решил, что сама судьба дала мне возможность все изменить. На те годы, что остались… — Он улыбнулся. — Казалось бы, почему это..? Но почему-то такая мысль мелькнула еще, когда поймал твой взгляд, там, в крепости…
На минуту воцарилось молчание, а затем Марьям высвободилась и встала со стула. На глазах ее стояли слезы, но голос был спокоен.
— От меня, кажется, тюрьмой пахнет… Пойду смою.
— Не так долго ты там пробыла…
— Все равно. Надо…
— А потом?
Марьям с улыбкой махнул рукой в сторону комнаты:
