Раввин наклонился к могелю и сказал ему что-то на ухо. Приговор был вынесен.
— До свадьбы нельзя производить обрезание. Необходимо поставить хупе[5],— сказал могель Пачуре.
Пачура все еще никак не мог понять, какое отношение имеет одно к другому. Он волновался:
— Вам, раби, говорят резать — режьте!
В комнате тихо… Слышно только, как Сташка всхлипывает. Потому что она, Сташка, на все готова, хоть сию минуту, и пусть там стенгазета пишет, что хочет.
Пачура стоял с окаменевшим лицом.
«Деревянный гвоздик, — думал он, — забивают двумя ударами: первый — посильнее, второй — послабее».
С ним, с Пачурой, то же произошло. Тоже два удара, но второй, нынешний, покрепче…
И у Пачуры вырвалось:
— Расставляйте палки, раби, только поскорей!..
Бандура тут же послал за балдахином и заулыбался от удовольствия.
Пачуру подтолкнули под балдахин, и вот уже раввин диктует:
— Гарей ат[6].
А Пачура, повторяя за ним слово в слово, тычет Сташке в руку серебряный полтинник и шепчет:
— Не потеряй только!..
— Есть какая-нибудь треснувшая тарелка? Бросайте ее, бейте!
Тарелка отзвенела… Но что это там еще за грохот?
Колотили в дверь. Яшка с ребятами тут как тут.
Мучительная тишина.
Сташка уставилась на маленького Пачурика и больше ничего не видит.
Бурю принесли с собой сапожники.
Яшка говорил словно топором рубил. Он говорил о мелкобуржуазности, о старом быте и еще, и еще, сильно налег Яшка на весло.
И Пачура закричал не своим голосом:
— Это она виновата, Сташка. Я был против обрезания… Это она, она настаивала!
И еще более повысив голос:
— Она, она! Все она! Я не хочу, Яшка, не хочу я жить с ней… Я не могу жить с ней.
Но Яшка не слушал, он все твердил, что Пачура виноват, что колодку вкладывают в башмак, а не башмак в колодку. Несознательный он, Пачура, элемент…
Пачура орал благим матом:
— Нет, нет! Не хочу! Я отказываюсь от нее…
А Яшка все твердил:
— Ты виноват! Ты! Ты!
Пачура порывисто подбежал к раввину:
— Послушайте, раби, пишите, раби, сейчас же развод.
Бандура покатывался со смеха:
— Обрезание — свадьба — развод…
Раввин упирался:
— Дайте завершить бракосочетание!..
— Потом, потом, — кричит Пачура, — прежде пишите развод.
Вот что передают о последней любовной истории Моньки Минкина.
Он шел с работы с Фейгеле Воробейчик и Тайбеле Голуб. Он говорил без умолку. А когда Монька Минкин говорит, то он в конце концов до чего-нибудь договаривается.
— Я безумно влюблен, — сказал он.
— В меня? — чирикнула Фейгеле.
— В меня? — проворковала Тайбеле.
— В обеих, — ответил Монька.
Фейгеле работает накладчицей в типографии. У нее зеркальные глаза. Когда вы смотрите в эти глаза, вы видите себя. А когда смотритесь в зеркало, перед вами возникает она, Фейгеле. Фейгеле — девушка что надо. У девушки должно быть круглое личико, — так оно у нее есть. В личике должны быть два круглых голубых глаза, — так они на месте. В глазах должны сверкать круглые смешинки, — так они сверкают. Словом, Фейгеле — девушка что надо.
И когда Монька приходит усталый с работы, ему приятно отдыхать вместе с ней.
Тайбеле — наборщица. И у нее, словно нарочно, все наоборот: у нее лицо продолговатое, с заостренным подбородком, с колкими глазами, и вся она такая ершистая, колкая, а своими остротами она хоть кого проймет.
Она Моньку отдохнувшего умаять может.
Моньке обе девушки нравятся. Они дополняют одна другую.
Само собой понятно, что ничего хорошего из этого не получилось. В первый раз они обе его целовали и сами по ошибке расцеловались.
Нетрудно догадаться, как дальше дело пошло.
Горячие поцелуи, поцелуи по привычке, поцелуи холодные, редкие поцелуи, поцелуи нехотя, размолвки, ссоры.
В конце концов диалог, придерживаясь начального стиля:
— Ах, как мне все безразлично.
— Даже я? — чирикнула Фейгеле.
— Даже я? — проворковала Тайбеле.
— Даже обе, — пробормотал Монька.
Лежал белый снег. Снег растаял. Плавают мутные облака.
Монька Минкин попыхивает трубкой, и мысли его растягиваются, курчавятся и расползаются, как облака, мутнеют и тают. Как ему это все надоело!
Трубка погасла, он достает щепотку табака, и тут из кармана вываливается какая-то скомканная бумажка. Он разглаживает ее, и лицо его светлеет.
Это, оказывается, вчерашняя записочка Пилинки, новой накладчицы. Она вчера забыла ее на столе в буфете. Он перечитывает записочку снова:
«Сонечка, дорогая! Сегодня самый лучший день в моей жизни! До сих пор жизнь моя двигалась, как часовая стрелка. Часы идут, но движения часовой стрелки не видно. Точно так же незаметно текла моя жизнь… Но сегодня у меня самый лучший день…»
Читая записку в первый раз, он на этом месте остановился. Он был уверен, что дальше речь пойдет о каком-нибудь парне, который ей подвернулся. Ничего более важного он, Монька Минкин, представить себе не мог. Но, читая теперь, он совершенно был ошарашен.
«Дорогая моя, — писала далее Пилинка, — ты даже не можешь себе представить! Сегодня я в первый раз пришла в типографию! Я работаю. Шумит машина, шуршит бумага… Словно шорох листьев на деревьях… словно шепот колосьев в поле… Совсем как в детстве».
