Один, без ученика, Шакир-ата за неделю мог приготовить всего несколько пар ичигов. На деньги, вырученные за них, сапожник покупал шевро, подошвы, нитки, клей, воск — все, что надо было для работы. На хозяйство же оставались гроши. Часто, возвращаясь сбазара, старик еще с порога швырял пустую сумку и с гневом и горечью говорил:
— Цена на кожу опять подскочила, никак наперед не угадать и не угнаться. А припасы — куда там! Не то что риса или маша — даже пшена не сумел купить. Видно, бог находит, что для нас и пшенная похлебка излишняя. Эта война — сущая беда на нашу голову. Сгинуть бы и герману и турецкому султану, хоть мы его и величаем халифом всей земли, сгинуть бы и самому белому царю. Приданое матери, что ли, не поделили они!..
Но вот старику стала помогать Унсин. Первое время она сучила и вощила дратву. Потом стала насаживать ичиги на правила, покрывать их черной сажей и лаком. Наконец она упросила старика научить ее шитью. Шакир-ата показал ей, как держать шило, как действовать парными иглами. Проворные руки девушки быстро освоились с работой. Примостившись на низенькой табуретке во дворе или жилой комнате, Унсин прилаживала на коленях правило и ловкими, быстрыми движениями строчила голенища, да так, что даже старому мастеру приходилось удивляться ровности и аккуратности строчки.
Скоро они разделили труд: старик в мастерской кроил заготовки, а Унсин в ичкари шила. Дела начали поправляться. Теперь Шакир-ата, заготовив для помощницы все необходимое, большую часть дня занимался починкой обуви, и заработок прибавился.
Унсин выросла в труде и лишениях, поэтому жизнь и работа у сапожника вовсе не тяготили ее. Только вот если бы с ней был брат!.. Мысль о Юлчи не покидала девушку. Руки ее были заняты работой, а сердце болело. Обычно ясное, миловидное личико омрачала печаль…
Когда Юлчи был носильщиком, он приходил почти каждый вечер, расспрашивал Унсин, подбадривал ее и обязательно оставлял немного денег, которые девушка передавала потом Шакиру-ата. Но где же он теперь — любимый брат ее? В какой томится стороне, в какой темнице?
Неожиданное исчезновение Юлчи принесло девушке и обоим старикам много волнений и горя.
— Что же это такое, доченька? — часто повторял старик, покачивая головой. — Взрослый, разумный джигит — и вдруг даже тени своей не показывает!
Иногда, может быть желая утешить девушку, а может, потому, что и в самом деле так думал, он прибавлял:
— А впрочем, джигиты — они все такие необузданные. Видно, с каким-нибудь приятелем счастья искать отправился, беспутный!
Правду им рассказал Каратай долгое время спустя. С тех пор Унсин плачет. Горюет и Шакир-ата.
— Сохрани его аллах от жестокостей тиранов! — твердил старик.
А Каратай бегал по городу, надеясь разузнать, какая участь постигла его друга после ареста.
Еще живя в доме Мирзы-Каримбая, Унсин замечала, что брат переживает какое-то горе. После, беседуя каждый день с Гульнар, она начала догадываться, что красивая молоденькая жена бая и Юлчи любят друг друга. Но лишь перебравшись к I Шакиру-ата, Унсин от старухи услышала печальную повесть о любви Юлчи и Гульнар. Рассказ тетушки Кумри глубоко взволновал девушку и заставил ее страдать за брата. А теперь ко всему Юлчи арестовала полиция.
«Отчего он такой несчастный? — думала Унсин. — За что они мучают его — такого красивого, такого хорошего, умного, доброго?»
Девушка проклинала и Мирзу-Карибмая, и его сыновей, и полицейских. Гульнар же она полюбила всем сердцем. Она знала, что молодая женщина тревожится за Юлчи, тоскует по нему, сама скучала по Гульнар, но из отвращения к дому Мирзы-Каримбая навещала ее редко, хотя и жила в одном квартале.
Свет весеннего солнца, не вмещаясь в синем море небес, заливал мир. Цветы старой груши сияли как чистый, нетронутый снег.
Разостлав во дворе кошму, Унсин сидела на своей низенькой табуретке и шила ичиги. В мастерской, которая была отделена от двора тонкой каркасной стеной, работал Шакир-ата. До ушей Унсин оттуда долетали звуки песни. Старик пел слабым, дребезжащим голосом. Временами песня обрывалась, через стенку слышалось «пуф-пуф» — и вслед частые: тук-тук-тук. Это Шакир-ата обрызгивал изо рта водой растянутую на доске кожу и затем железной колотушкой ровнял складки.
Потом снова звучала песня, такая же печальная, как и вся жизнь старика. Это, пожалуй, была даже не песня, а жалобные рыданья одинокого, несчастного человека, у которого смерть уже вырвала кусок сердца.
