— Закройте дверь. Покровители мои боятся света…
Когда дверь была закрыта, Нури, ничего не видя вокруг, опустилась на корточки. Вдруг из угла раздались звуки бубна, увешанного бубенцами. Нури вздрогнула и закрыла глаза.
Бубен то звучал глухо и монотонно, то вдруг рассыпался стремительно частой, сумасшедшей дробью, перезвон же бубенцов рушился со всех сторон, множимый эхом голых стен. Казалось, что в бубен бьет сам дьявол, пролетающий темной ночью над страшными кручами, а под его зловещую музыку танцуют увешанные погремушками юркие джинны.
К жутким звукам бубна скоро присоединились и хриплые подвыванья колдуньи:
— Йо Султан! Йо чилтан! Ху-ху-ху!..
Колдунья выла и бормотала долго. Она то умоляла о чем-то джиннов, то смеялась диким, нечеловеческим смехом…
Нури и в самом деле казалось, что она находится в жилище злых духов и что духи эти окружают ее со всех сторон. Она не смела открыть глаз. Голова у нее кружилась, на лбу выступил холодный пот.
— Идемте, Нури-ай!
Нури услышала голос старухи, своей спутницы, как сквозь сон, но тотчас вскочила и, не помня себя, спотыкаясь, бросилась к выходу. Во дворе, словно очнувшись после страшного кошмара, она с облегчением вздохнула, хотя в ушах ее все еще слышались зловещие звуки бубна.
Немного погодя во двор вышла колдунья. Она прошамкала, что джинны «порвали нити, связывающие сердца Гульнар и Мирзы-Каримбая»: широко разинув рот с парой полусгнивших зубов, зевнула так, что на месте сморщенного лица оказался черный провал, затем вынула из-под полы и передала Нури зашитый в тряпицу комочек величиной с орех. В узелке, по ее словам, были могильная земля, обломок ржавого ножа, щепочка от табута[85], кусочек мыла, ноготь мертвеца и еще многое другое. Каждое из этих средств должно было накликать на Гульнар беду: могильная земля заставит ее скорее смешаться с прахом: от обломка ножа сердце Гульнар должно затвердеть как железо и покрыться ржавчиной: мыло поможет, чтобы девушка растаяла без следа: губительная же сила щепочки табута и ногтя мертвеца была ясна сама по себе.
Колдунья посоветовала зарыть узелок под порогом Гульнар и еще добавила, что нужно взять Тюмок теста, скатать его в колобок наподобие человеческой головы и непрерывно втыкать в него сорок иголок, отчего Гульнар почувствует сильные головные боли и вскоре умрет.
Нури сунула страшной старухе десять рублей и заторопилась домой, чтобы поскорее выполнить все ее советы.
Ярмат вошел к себе во двор и остановился около жены, занятой приготовлением мешанки для байской коровы. Лицо его расплывалось в довольной улыбке, во всем облике сквозило нетерпение поделиться какой-то большой неожиданной радостью. Он спросил, где Гульнар.
Услышав, что дочь только что ушла на хозяйский двор, Ярмат наморщил лоб и распорядился:
— Скажи, пусть пока не ходит туда!
Гульсум-биби вопросительно взглянула на мужа.
Ярмат позвал жену на терраску.
— Садись, — строго приказал он. Потом присел сам и заговорил торопливо, не в силах больше сдерживать себя: — Я только сейчас от элликбаши. Очень интересные новости пришлось мне услышать, жена. Ты знаешь, что за человек наш элликбаши? Это отец всего квартала! Все, начиная от семилетних ребят и кончая семидесятилетними стариками, встречают его салямом, с почтительно сложенными на груди руками. Это человек высокой чести и единственный из единственных в беседе. Законы знает!
У Гульсум-биби больше не хватало терпения. Внимательно всматриваясь в лицо мужа, она спросила:
— А для чего он звал вас? Что-нибудь хорошее?
— Хорошее! Такое хорошее, что, кажется, и во сне нам не снилось! Сейчас все по порядку расскажу. — Ярмат строго взглянул на жену. — Только ты и пикнуть не смей, а то так и швырну тебя с террасы!
— Сгинуть вашей злости, постоянно вы с угрозами!
Ярмат нахмурился:
— У женщины ума меньше, чем у курицы, никак нельзя не припугнуть… Так вот, значит, элликбаши позвал меня. Беседа с мудрым человеком — чистая услада. Скажет что — и ни в одной книге того не найти, до чего все разумно… Ну и мастер же говорить! Сидим, беседуем.
Перед нами дастархан, как положено. Сахар, леденцы, фрукты, сладости — счета нет… Беседуем мы, жена, а он ловко так подвел и говорит: «Такого счастливого отца, как вы, и на свете нет!» Я от удивления даже рот раскрыл. А он ласково поясняет: мол, это не мои слова, а вашего хозяина. Хозяин будто бы позвал его к себе и начал расхваливать меня… Одним словом, благодетель наш — бай-ата — передал: пусть, говорит, Ярмат не пожалеет своей дочери…
— Для кого же это? — удивилась Гульсум-биби.
— Фу, будто на танбуре[86] быку на ухо сыграл, темная ты женщина! — краснея от злости, повысил голос Ярмат. — Для кого же могло быть! За себя просит бай-ата…
Гульсум-биби даже привскочила от неожиданности, хлопнула себя сразу по обеим коленям и заговорила быстро, не давая Ярмату вставить слова:
— Сгинуть вашему баю! Стыда, совести не знает? На старости ум за разум зашел, видно! Три дня назад у него правнук родился. Вай, подохнуть ему, безбожнику!..
Ярмат поднял кулаки:
