Слова доктора Уилсона задевают меня за живое. Я чувствую себя оскорбленной. Это ведь очевидно, могла бы и сама догадаться. Просто после Общины я воспринимала цивилизацию исключительно как мирную гавань, где царят мир и покой.
Однако это не так. Безопасности нет нигде.
– Когда хочешь поговорить о том, что случилось с Филипом? – спрашивает доктор Уилсон.
Я торопливо отвожу глаза.
– А что, если никогда?
– Когда-нибудь все равно придется. Он тоже замешан в деле.
Я трясу головой.
– О нем не хочу. Спрашивайте другое.
– Хорошо. – Доктор Уилсон откидывается назад. – Расскажи, как ты потеряла руки.
– Зачем? – Я картинно пожимаю плечами. – Я толком и не помню.
Он в ответ вскидывает бровь.
– Ладно. Только рассказывать буду по-своему.
– Конечно.
– И не перебивайте, – предупреждаю я.
– Постараюсь.
Когда я проснулась тем утром, в спальне от дыхания десятка сестер царила духота. На пластиковой пленке единственного окна блестели капельки воды.
Запах дыма почувствовался еще до того, как я открыла глаза. Все знали, что он означает: если из трубы Пророка поднимается багровый дым, застилая небо, значит, в эти минуты он разговаривает с Богом, слышит Его наставления и записывает их в Книгу Пророчеств.
В ожидании нового пророчества все были немного на взводе. Старались заниматься обычными делами: женщины доили коз, мужчины вырезали инструменты из древесины, но сосредоточиться было трудно – запах дыма так и шибал в нос. Иногда пророчества звучали бессмысленно: «И велено было сажать лук в большом количестве». Однако порой они меняли всю нашу жизнь. Одно сорвало нас с места и привело в эти дебри. Другие назначали дьяконов. Третьи отмеряли наказания.
Я стирала во дворе белье вместе с младшими сестрами, Мартой и Риджент (обе – копия своей матери, Вивьен), когда Пророк зазвонил в серебряный колокольчик, возвещая, что готов объявить волю Господа.
Его длинные черные одежды развевались по ветру. Дождавшись, когда все соберутся во дворе, он широким жестом раскинул руки в стороны.
– Бог обратился ко мне с указанием! Я должен взять новую жену.
Толпа выдохнула. Такое указание Пророк получал уже не раз. У него было восемь жен. Они потерянно жались к стенам, и, в отличие от других женщин, из-за юбок у них не выглядывали дети. Ни одной из жен не удалось выносить ребенка. Некоторые вытолкнули из себя кривых мертвых уродцев, каких не принял Господь.
– И женщина, которая станет моей новой женой, – продолжил Пророк, – которая будет служить Господу, которая произведет на свет чудное дитя, – это наша дорогая Минноу!
Под густой седой бородой расцвела улыбка.
Сперва я ничего не поняла. Голова была забита другим: ныли руки, растрескавшиеся от стирки на доске, ел ноздри багровый дым, а из мыслей никак не хотел уходить Джуд.
Пророк приблизился ко мне.
– Что скажешь, Минноу? Разве ты не рада?
– Нет, – дрожащим голосом отозвалась я.
Он положил руку мне на плечо и большим пальцем провел по краешку выреза.
– Разве тебе, Минноу, не приятно сознавать, что ты будешь служить Божьему посланнику? Что ты родишь детей Божественному избраннику?
Я оглянулась на толпу. Все прятали глаза. Все, кроме матери. Она стояла на другом краю двора. Из-под шляпки у нее выбилась прядь светлых волос, каких мне не досталось, а глаза, как обычно, были мертвыми. Молчаливыми и бесстрастными.
– Я не хочу за тебя замуж, – прошептала я.
Пророк улыбнулся, будто услышав шутку. Ведь выбора у меня не было. Я выйду замуж, хочу я того или нет.
– Уверен, что ты заговоришь иначе, когда в твоем чреве прорастет Божье дитя.
Я резко выдохнула и, не раздумывая, хлестнула его по бородатой щеке. Все ахнули, включая меня саму. Зажав рот ладонью, я торопливо попятилась.
Пророк тронул пальцем покрасневшую щеку. Я почти воочию видела, как в голове у него выстраивается план и разные виды пыток маршируют одна за другой солдатами на плацу: раскаленная кочерга, колодки, туго затянутые веревки…
Он сделал ко мне один шаг, другой, подался вперед и шепнул в самое ухо.
– Ты будешь моей женой!
Потом выпрямился и глянул на отца.
– Отведите ее в комнату невест. Пусть сидит там до самой нашей свадьбы, ибо та угодна Господу.
Доктор Уилсон подпирает рукой подбородок. Он ничего не записывает, только слушает. Возможно, уже знает эту историю от других жителей Общины.
– Значит, это твой отец сделал?
– Я же просила не перебивать.
Доктор виновато опускает голову.
– Извини.
Я выдыхаю и смотрю на черный скол облупившейся на раме краски.
– По-вашему, он сам так решил? Он лишь исполнил волю Пророка.
– Да, но отец?..
– Просто… Его словно выпотрошили изнутри; Пророк запихнул в него свою руку и двигал, будто марионетку.
– Какой животрепещущий образ… – вздыхает доктор Уилсон. – И как ты теперь относишься к отцу?
– Я его ненавижу!
Доктор Уилсон склоняет голову набок.
– А что? – с вызовом произношу я. – Думаете, мне нельзя?
– Нет, – отвечает он. – Я думаю, что злиться ты имеешь полное право. Но помни, что ненависть причиняет гораздо больше боли, чем человек, ставший ее причиной.
