Святая Грета полностью

Полигон под зимним небом раскинул свою пустую землю, хранящую следы траков и выбоины танковых атак. Он был припорошен снегом, как погребальным саваном. Он оживал только во время учений, сейчас все вокруг казалось мертвым, если бы не пятнышко костра, заметное лишь в тепловизор — так хорошо он был запрятан за развороченными блоками старого фундамента.

У огня сидели дети. Четверо. Совсем маленький мальчик был занят костром, он ломал старые ящики и подкладывал доски в чадящий огонь. Парень постарше, неповоротливый и толстый, в модной курточке, перемазанной сажей, шевелил их железной скобкой. Двое остальных неподвижно застыли чуть в стороне, за пределами света. Их лица скорее были мрачными, как у подростков, которые устали быть детьми, но так и не превратились в чудовищ. Они провожали взглядами каждое движение толстяка.

— Вон там, — лениво бросил один из них, на секунду подаваясь вперед и блестя глазами из-под отросшей темной челки. Толстяк, вздохнув, обошел костер и начал переворачивать доски с другой стороны.

— Клайс, а ты уверен, что она приедет? — немного сварливо поинтересовался он.

Клайс повернул к нему лицо, кивком отбрасывая челку назад.

— Она так сказала.

Толстяк поежился, зашуровал скобкой, всколыхнув рой огненных искр. Закашлялся от дыма.

— А родители не могут не отпустить? — спросил он, поглядывая в темноту по ту сторону пламени.

Темнота ответила презрительным смехом, в толстяка полетел камешек.

— Скучаешь по Грете? — удивился второй, поднимаясь и подходя к костру. На нем была брезентовая штормовка, она болталась на плечах, а рукава приходилось подворачивать, но это была настоящая военная штормовка, такая, что знающие люди только вздыхали от зависти. Со штопкой на груди и левом рукаве. А из глубокого капюшона на толстяка насмешливо глядели зеленые глаза Пола, всегда аккуратного, подтянутого и готового к бою. Толстяк мельком взглянул на собственную перепачканную курточку и вздохнул в очередной раз.

— Скучаю, — буркнул он. Если водить скобкой вдоль доски туда-сюда, искры уносятся в темноту огненными осами. Он водил скобкой туда-сюда, пока Пол не отобрал ее и не сделал все правильно. Доски затрещали, пламя весело взметнулось вверх.

Маленький мальчик подтащил еще досок, но Пол сказал ему “Юнит, хватит. А то заметят”, мальчик дерзко кинул охапку к его ногам и уселся перед огнем, протягивая вперед ладошки.

— На ней все заживает, как на собаке, — сообщил Клайс из темноты. — Помните, как она упала с крана?

Пол усмехнулся, толстяк рассмеялся.

— Во, разошлось! — удовлетвоенно сказал маленький мальчик, глядя на пламя. Пол лениво потрепал его по рыжеватой макушке.

— Она разозлится, когда узнает, — пробормотал толстяк, пытаясь отыскать глазами Клайса. Теперь, когда костер горел нормально, он видел штанину и ботинок Клайса, лежащего на каких-то ветках, но лицо его было сокрыто во тьме.

— Она будет в бешенстве, — широко улыбнулся Пол. Когда Пол улыбался, он становился похожим на самого обыкновенного мальчишку. Но толстяк знал, что это не совсем верно. Обыкновенный мальчишка мечтает стать Легионером, или пилотом космокрейсера, или капитаном торгового корабля. Или миссионером, несущим сквозь пространство имя Иесуса. Но никак не теховским клириком. А Пол признался позавчера, что после школы его приглашают в Семинарию. Бррр…

Толстяк представил Пола в черной рясе, с серебряными крестами на плечах, с лицом, вот так же озаренным пламенем, с факелом в руке, и неожиданно вспомнил, что завтра начинается Святая Неделя. Он заулыбался. И Пол, заметив это, тоже улыбнулся краешком рта. Юнит убрал ладошки от огня, но улыбаться не стал. А Клайс неожиданно вскочил, скидывая с себя покровы тьмы, как черный плащ, и когда все посмотрели на него, спросил:

— Слышите?

И тут они услышали, как где-то далеко звякает металл.

— Едет! — выдохнул Клайс.