Я вижу, как сейчас, предводителя Совета Старейшин, и себя, стоящего перед ним. Я искал ростовщика, хотел купить картину. Как я и думал, он сначала очень удивился. В этом удивлении были и подозрение, и радость. Я видел, как его бледные пухлые пальцы перебирали золотую цепь, свисавшую до самого брюха.
Подозрение — потому что это важная часть всех сделок и операций, если речь идет о деньгах.
Радость — потому что он уже раздумывал над тем, как отделаться от этой картины. За любую цену, думал он. Но теперь вдруг подвернулся случай хорошо заработать на продаже.
Когда начали торговаться о цене, я повел себя очень осторожно, не сказал то, что мог бы сказать: художник ничего не получил за свою работу, потому что покинул город, причитающаяся по контракту сумма еще не выплачена. Но я боялся вызвать подозрение у ростовщика. А картина нужна, нужна была мне.
Однако в любом случае я должен был предложить свои условия. Когда мое предложение не было принято, я прервал переговоры, попрощался и ушел. Я рассчитал правильно, день спустя ростовщик послал ко мне гонца с письмом. Он уступал. «Правда, город понес колоссальные убытки от такой сделки», — писал он в письме.
Да, картина стоила тех денег, что я дал за нее, и даже много больше. Но я хорошо знал и то, что Старейшины несказанно были рады, рады этой сделке, ведь картина принесла им одни неприятности.
Мне тяжело было прощаться с хозяевами гостиницы. Хозяйка прослезилась, когда я обнял ее и поцеловал. Да и хозяин выглядел невесело. Он распрощался со мной как со своим добрым другом.
Стоит ночь. Скоро мне предстоит начать мой путь домой, три дня мне придется шагать пешком из этого села в горной долине до побережья, к Лигурийскому морю.
Не спится. Недавно я был в церкви и видел священника, распростертого в молитве перед алтарем. Огонек простой свечи бросал неясный отсвет на алтарную картину.
Вот уже два дня, как я здесь. Приводил в порядок бумаги, мои и его. Художника. Переписывал набело. Все думал и думал о себе и своих делах, решил отчитаться перед собой.
Сюда, в эту заброшенную долину, я пришел десять лет назад. Тогда тоже была ночь. Я был беглецом. Три дня скитался в горах. Верхом по горным тропам не проедешь. Я осторожно карабкался сам и проводил лошадь, минуя опасные кручи и перевалы. Дождь хлестал в лицо. Ветер валил с ног. Холод объял все тело и сковал его железными обручами. Не раз и не два возникало искушение — покончить со всем и броситься вниз головой в ущелье.
Однако я выдержал. В потемках я не заметил, как оказался внизу, в долине. В небольшом селении с едва приметными низкими домиками, строениями из камней, не скрепленных цементом. Одна только церковь несколько выделялась среди прочих домов, хотя и выстроена была таким же способом. Крест наверху здания подтверждал назначение строения.
У меня зуб на зуб не попадал, когда я нашел дверь, обнаружил, что она открыта.
Промокший и промерзший, изголодавшийся, заполз я в самый дальний угол в церкви и притаился. В таком виде, в полном изнеможении физических и душевных сил, нашел меня сельский священник, когда начало светать.
Священник был очень молод, он ни о чем не расспрашивал, когда увидел меня, несчастного заблудшего. Он привел меня к себе в маленькую комнату рядом с церковью, помог мне раздеться и надел на меня грубую заплатанную поповскую рясу.
Он развел огонь в очаге и подогрел мне какое-то питье. Я лежал возле огня, сжавшись в комок. Он поделился со мной куском черствого хлеба и налил в кружку вина, не задав ни единого вопроса. Потом я лежал на его кровати, сразу забывшись глубоким сном.
Когда я проснулся, была ночь, новая ночь следующих суток. В темноте я разглядел священника, который лежал в этом холодном помещении прямо на полу, без одеяла.
Снова во мне зашевелилось отчаяние. Что делать? Путь домой — отрезан. Я знал это. И мысли допустить не мог, чтобы снова увидеть свою жену после всего случившегося.
