Тастэ проводил его озабоченным взглядом, затем пожал плечами и поднялся на крыльцо. Там он на секунду остановился, скрутил сигарету и закурил. Запах паленого фитиля допотопной зажигалки, ночь, дождь, ружье под рукой — все это живо напомнило ему Шампань сорок пять лет назад… Правда, ощущение это возникло у него всего лишь на миг. Сейчас все было другое… Он вздохнул. Не по нем эти нынешние времена. Он делал вид, будто все понимает, но уже давно перестал в чем-либо разбираться… Вроде бы та же битва, тот же враг, но он изменил обличье, он вдруг исчезал, испарялся, когда, казалось, ты уже схватил его… Все непрочно, все неправда… Он дотронулся до благородного камня у себя за спиной. Вот эта штука прочная. Он представил себе этот зал, наполненный родителями, а на сцене — крошки с цветами, с гирляндами, в ярких костюмах, похожие на маленьких щенят, шаловливых и в то же время серьезных… «Японская фантазия»… «Деревенский праздник»… «Бретонский танец»… «Свадебный хоровод»… Весь классический репертуар младших классов.
Зажигалка все горела. Он потянул за цепочку и положил ее в карман. Сколько школьных праздников он провел? Пятьдесят? Шестьдесят? Его специальностью был мюзик-холл. До войны он обычно вел радиопрограмму на школьных празднествах в бордоском парке. Но самым большим его достижением, его триумфом, был выпуск 1929 года — того года, когда появилась комета и когда у него в классе были такие ученики, как Оливье, который стал потом директором французского радиовещания и телевидения в Лиможе; Шантр, который окончил дорожный институт, потом был депортирован и умер на чужбине; Бокер, ныне директор школы в Бордо, ну и, конечно, главная звезда — Леба, начальник вокзала в Монтобане. Они сыграли тогда «Серьезного клиента» Куртлина с таким блеском, что их пригласили в Бордо, где они выступали в зале Франклина перед инспектором академии… В ту пору это был господин Ориак, и смеялся же он, ну и смеялся! А потом подали шампанское, и господин Ориак сказал, что Тастэ…
До чего невыносимо разит от этой зажигалки! Он вытащил ее из кармана. Наверно, плохо притушил… Еще брюки прожжешь… Трут совсем не горит. Никуда не годится, не то что прежний.
Так вот… Школьный праздник надо будет устроить на поляне перед «Ла Гранжет», а внизу, на стадионе, проводить соревнования… Он попытался рассмотреть хоть что-нибудь сквозь пелену усилившегося дождя. Слева — площадка под открытым небом для малышей Пило; справа — клуб для сельской молодежи…
Он потянул носом воздух. Нет, это не зажигалка. Мысль, пришедшую ему в голову, прервал выстрел. Он раздался где-то справа. Тастэ сбежал со ступенек и помчался в этом направлении, с трудом переводя дух. Ноги ему не повиновались, глаза ничего не видели из-за дождя. Еще один выстрел, совсем близко. Что-то мелькнуло впереди. Он добежал до угла здания и споткнулся о какой-то предмет, торчавший из небольшой отдушины. Здесь сильно пахло горелыми тряпками. Он все понял. Бросив ружье, он хотел схватить пакет, смутно вырисовывавшийся в темноте. Надо отбросить его подальше на поляну. Внезапно стену над его головой осветил луч фонарика. Теодор, закончив обход, бежал к нему.
Тастэ рванулся вперед.
— Осторожнее! — крикнул он. — Назад! Назад!
Все застлало оранжевое, слепящее полотнище огня. Гигантская рука схватила его, подняла в воздух. Взрыва он уже не слышал.
Сойдя с поезда, Анри почувствовал, что происходит что-то необычное. На сарразакском вокзале настороженная тишина, какая бывает, когда город на осадном положении. Какие-то тени в темных мундирах шныряли взад и вперед, ступая неслышно, стараясь говорить вполголоса, — их присутствие выдавало лишь клацанье затворов или покашливание.
Всего три пассажира сошли с поезда и направились к выходу, где стоял Кош, осунувшийся и смертельно бледный под ярким светом дуговых фонарей.
— Час назад взорвали «Ла Гранжет». Погиб Тастэ.
— Погиб?
— Да, его убило взрывом. Он совершал первый ночной обход вместе с Гонэ. Ему поручили это, чтобы не слишком его утомлять. Мы вообще не хотели брать его, но он настаивал.
— Гонэ участвовал в обходе? С ним тоже что-нибудь произошло?
— Он ранен. Доктор как раз осматривал его, когда я уходил.
Тастэ и Теодор… Мудрец и простак… маленькие гномы, живущие в недрах горы, белоснежка, бело… Анри почувствовал, как в нем нарастает гнев. Словно ему сообщили об убийстве детей. Ведь эти двое были такие чистые, такие настоящие… быть может, единственные настоящие люди в этой заварухе…
— Пошли.
— Моя машина ждет у выхода.
За рулем сидела госпожа Кош.
— Значит вас, мадам, тоже мобилизовали?
— А как же! Я участвую в обходах наравне со всеми.
У поворота к «Ла Гранжет» их задержали солдаты отряда республиканской безопасности. На поляне стояли два грузовичка с большими прожекторами, которые освещали то, что осталось от здания. Примерно треть его была разрушена.
— Похоже, заложили не меньше трех кило взрывчатки, — пробормотал Кош.
